Память чёрного гнезда

0
46

Когда-то в маленьком портовом городке на крыше одного из заброшенных домов существовал птичник. Молва ходила, что разводящих там воронов кормили трупами людей, а заводчик был сущим дьяволом, черный, как смоль, только и рыщущий падаль для своих птиц, возможно, даже помышляющий из-за этого убийством. Детей эти байки пугали настолько, что они даже засветло не совались в тот переулок. Взрослые хоть и ходили, ибо через проулок пролегал кратчайший путь в порт, где многие из них работали, да всё равно косились с опаской на возвышающуюся постройку. Самыми бесстрашными были, не считая забродивших в поисках ночлега собак и  наркоманов, соседи заводчика и группы юношей, иногда устраивающихся там покурить. Именно в это место в зябкий сентябрьский день был послан я, дальнейший рассказчик и ваш покорный слуга, дабы передать решение мэра оставшимся жильцам о сносе этой развалины для постройки здания полиции.

Уже говорил, что этот район пользовался дурной славой? Пока я пробирался к месту назначения, перед глазами успела пронестись куча картин, лишь подтверждающих слух. Нищета, пьяные драки, собачьи бои (хоть и запрещенные в нашей стране, но тут проводившиеся совершенно открыто), проститутка, громко обслуживающая клиента за углом, и за следующим углом вид полуизбитого должника, окруженного своими кредиторами. Почему я не оказался, например, в его положении? Моя униформа государственного работника хоть и сопровождалась презрительными взглядами, сплёвываниями и возгласами а-ля «обдиратель чертов!», но делала меня неприкасаемым. Хоть я и здорово испугался, когда тот шедший навстречу громила, поравнявшись со мной, рывком развернул меня к себе за плечи и обдал облаком табачного дыма. Как человек некурящий, я мгновенно и до слёз закашлялся, чем вызвал взрыв пьяного хохота, но и только.

И вот, я оказался тут. Вместо того, чтобы поскорее зайти и сделать свою работу, после чего вернуться восвояси, я стою и мысленно тяну время. Неплохим решением было бы подождать до вечера, а после вернуться и доложить, что названных на месте не обнаружилось. Никто бы не удивился их пропаже в таком-то гиблом месте и тем более никто бы не расстроился. Думаю, каждый клерк на моём месте поступил бы также. Но я не мог просто так вернуться, зная, что погибнут люди. И животные. Птицы. А. И выбираться вечером из этого гиблого места мне не хотелось. Набрав полную грудь воздуха и тут же осознав судорожным кашлем, что зря это сделал из-за здешних зловоний, я, наконец, вошёл в здание.

Как оказалось сразу же, обветшалое, с виду неживое, с затершимися и поблекшими доказательствами бывшего достатка и облупившейся краской на стенах, с накрененными будто в шторм стенами и разбитыми дверными проёмами здание, приобретшее формат общежития, кипело жизнью. Пройдя по коридору прямо, я тут же наткнулся на постояльца. Выглядел этот мужчина слишком неопрятно даже для домашнего стиля одежды, но нёс он в руке кастрюлю с всё ещё кипящим и дымящимся красным содержимым.

— Посторонись! – предостерегающе то ли рыкнул, то ли рыгнул он, и я послушно пропустил его к двери своей комнаты. Прежде чем я успел вымолвить хоть слово о цели своего визита, явно интересовавшего мужчину меньше, чем сохранность супа от такого подозрительного типа, он скрылся с громким треском двери. Почесав голову в недоумении, я решил не отвлекать этого индивида от своих дел и оставить его на конец «обхода». И без него предстояло обойти, ни много ни мало, пятнадцать человек с такой довольно нерадостной вестью, потому стоит быть готовым и к более враждебному отношению. По своей профессии я был к ней готов, но в данной обстановке моей обычной готовности не хватало, потому прежде чем приступить к работе я еще минут пятнадцать разглядывал здешнее отсутствие архитектуры.

Кое-где со слезами опускали взгляд, ибо более им не было куда идти. Некоторые наотрез отказывались съезжать, ценой своей жизни желая защищать это здание – место жительства их предков — до последнего. Кое-кто набрасывались с кулаками, будто быки на красную тряпку, коим и являлся по сути документ с подтверждением сноса здания. Были и такие, кто воспринимал информацию спокойно и шутливо-вежливо благодарили за благовременное предупреждение. Но почти всё оживлялись, когда я указывал предпоследнюю строку в бумаге. Она гласила, что всем жильцам будет приделено место в другом общежитии, и даже в более благополучном районе.

Наконец, я стоял перед дверью в обитель последнего жильца. Чтобы попасть к ней, я был вынужден взобраться на последний, четвертый, этаж, а оттуда — на крышу здания по хлипкой лестнице. Я был готов ко многому, отправляясь сюда по заданию, но не к виду, представшему мне.

Площадка крыши здания была обустроена небольшим двухэтажным «коттеджем» — крепко сбитым из фанер домиком, даже имеющим свою на вид надежную крышу, а вокруг себя – пышно цветущие в горшках растения и сушащиеся на бельевой веревке, протянутой под крышей постройки рядом, вещи. Естественно, строительство такого рода на крышах жилых зданий незаконно, но технически нет механизма, который бы законодательно регулировал этот вопрос. Особенно в этом районе. Потому мне оставалось лишь отмахнуться от завистливой мысли о детской мечте разбить палатку на крыше да прожить в отшельничестве всю оставшуюся жизнь и вернуться в реальность посредством стука в дверь. Пока я терпеливо ждал отклика, темная тень пронеслась над моей головой так быстро, что я вынужден был придержать чуть не слетевшую фуражку. До ушей донеслось прерывистое, будто насмехающееся карканье. Краем глаза я успел увидеть, как тень скользнула за угол пристройки к «коттеджу» с правой стороны, т.е. с той, которая была ближе всего к краю крыши. Я осторожно выглянул вслед и увидел в стене большое открытое настежь окно. Что было внутри без ущерба для безопасности разглядеть не представлялось возможности, но, скорее всего, птица залетела именно туда.

— Кто? – хриплый голос с той стороны двери.

— Добрый вечер. Николай Рысьев, представитель комиссии госконтроля, созданной в целях признания данного дома аварийным и подлежащим сносу в виду истечения срока эксплуатации и износа, — скороговоркой повторил я в пятнадцатый раз одну и ту же фразу. – Здесь проживает Голенин-Ростовский Ригор Андреевич?

Ответом мне служило секунд шесть молчания и, наконец, щелчок дверного замка. Меня удивило то, что дверь лишь едва заметно приоткрылась. Когда же я взялся за ручку и толкнул её, некий шелест за стеной с левой от меня стороны заставил вздрогнуть и попятиться перед открывшейся дверью. Что-то соскочило с возвышенности на уровне дверного замка, и в следующую секунду на меня уже с пола смотрела, блестя своими черными бусинками-глазами, взъерошенная ворона с разинутым клювом. Вернее было бы назвать птицу вороном, ибо на это различие указывали бóльшие размеры, громоздкий клюв и удлиненные топорщащиеся перья зоба, образовывающие черную «бороду». Так бы я и стоял на пороге с преграждающим мне путь вороном, если бы не услышал голос из глубины дома.

— Заходите и не бойтесь, — и он разительно отличался от голоса, который я слышал у двери: спокойный, чистый, без единой хрипотцы и гнусавости. – Простите, если Карл Вас испугал. Карл!

Видимо, услышав повелевающий голос хозяина, ворон встрепенулся, склонил голову с уже закрытым клювом так, чтобы характерным для птичьих способом посмотреть на меня одним глазом, и отпрыгнул в сторону. Тоже откликнувшись на голос, я посмотрел вперёд по узкому коридору. Он заканчивался комнатой, из которой хозяин дома явно не собирался выходить гостю навстречу. Ворон пронзительно каркнул и сорвался с места. Проследив за ним взглядом, я понял, кто открывал мне дверь. Птица взлетела на помост возле дверного замка, показательно клюнула задвижку и сварливо каркнула еще раз прямо мне в лицо. Всё осознавший и подгоняемый, я быстро снял фуражку  и послушно закрыл дверь, понаблюдал, как ворон передвигает щеколду клювом, и под его подпрыгивающим предводительством двинулся к хозяину.

— А ваш питомец смышленый малый, — сидящий на диване в почти пустой комнате молодой человек едва приподнял  голову на замечание. Ворон сорвался с места и, прошелестев крыльями, приземлился на его поднятую навстречу кисть. Хозяин даже не вздрогнул, в отличие от меня, и даже не посмотрел на удобно усаживающуюся птицу, продолжая держать голову обращенной в моем направлении. Выглядел он почти соответствующе моим ожиданиям после того, как я услышал голос: молодой парень лет двадцати. Густые черные, отросшие до плеч, волосы вместе с длинной закрывающей глаза челкой, помятая неряшливая рубашка и такие же штаны в неосторожных пятнах. Даже когда его голова была поднята, глаза из-за шевелюры не было возможности увидеть. От подобного я испытал некий дискомфорт, частично развеявшийся с новой репликой хозяина.

— Для ворона это не редкость, — его голос был тому виной. Мягкий, без малейшей резкости или интонационной несуразицы, обволакивающий твои ушные перепонки словно мёд и усыпляющий сильнее любого псевдоавтобиографического романа современных писателей.

— Наслышан об этом, но подобного я еще не видел, — честно признался я. Парень улыбнулся и без слов схватил пальцами за клюв спокойно чистившего перья ворона, заставив того недовольно отрывисто квакнуть.

— А еще вы не видели, как этот смышленый малый стащил у вас кокарду с фуражки, — произнес хозяин и разжал клюв. Птица молча сидела, встряхнув головой да насупившись, и делала безразличный вид. Я стоял напротив, не видя ничего в клюве повернувшегося мне спиной ворона и не решаясь подойти ближе. Голос Ригора приобрел повелительный оттенок, но всё равно при этом оставался бархатным. – Карл.

И на раскрытую внутренней стороной вверх ладонь выпала кокарда с эмблемой с моей фуражки – металлический крылатый знак с гербом страны. В отсвете уходящего солнца (дело уже шло к вечеру), пара лучей которого неравномерно пробивалась сквозь не очень чистые окна и некое подобие занавесок, крылья успели блеснуть перед падением на руку. И я осознал, когда Карл смог сорвать её и зачем.

— Простите за это, — громко цыкнул Ригор и протянул мне кокарду. – Вы, наверное, наслышаны, что Врановые любят все блестящее. Поэтому я так просто одет. Иначе бы они меня раздели.

— Они?.. – с недоумением протянул я. Хозяин дома усмехнулся и левой рукой, на которой у него сидел ворон, махнул влево вверх. Потревоженная птица вспорхнула и слетела с руки в заданном направлении. Я проследил взглядом за её полетом, повернулся вслед и обомлел.

Многие говорили, что с моей невнимательностью мне не место на такой работе, чем я не придавал особого значения. Тотально мне и окружающим не мешало то, что я мог пройти мимо руководителя, не поздоровавшись, или того хуже, быть в прострации во время важного вопроса, мне адресованного, на каком-то собрании. Но теперь до меня дошел факт того, насколько предельна она была. Отдельная комната, та самая пристройка «коттеджа», осталась полностью проигнорирована, ведь я, не оглядываясь, подошел сразу к хозяину.

Сейчас предо мной предстал самый большой закрытый, с мелкой сеткой вместо стены, павильон для птиц, который мне доводилось видеть и который вообще можно было вместить в и так небольшое помещение. Я насчитал с 12, поменьше, побольше, почернее, посинее, потрепаннее жизнью в виду куцых хвостов и похоленее, в целом дородных ухоженных воронов, расположившихся кто где: одни, прижавшись друг к другу или чистя перья, сидели на огромном многоуровневом насесте, наклоненном под углом в 60°, другие – чинно ходили по полу, третьи – вылетали и влетали в большое открытое окно наружу. Туда и влетел тот пронырливый ворон Карл вместе с моей кокардой в клюве. Сейчас же он, залетев в открытое сетчатое окошко при потолке в павильон, зацепился когтями за веревку, растянутую зигзагами под потолком, и сидел. По поводу ума этих птиц я слышал неоспоримые факты и ничего по этому поводу не испытывал, но когда почувствовал на себе их многочисленные взгляды мне стало не по себе. Встретившись взглядом с одним из пернатых, свисавшим в позе гимнаста с прикрепленного к потолку каната, и увидев свое отражение в круглых немигающих глазах, даже ощутил мороз по коже.

Слухи не врали. В этом районе действительно обитал заводчик птиц.

— Их так много. Они ладят? – опомнился я от рассматривания воронов и прервал воцарившееся молчание, мгновенно представив, как забавно хозяину наблюдать моё оцепенение и то, как быстро забылось поручение.

— Конечно, — без грани самодовольства спокойно отвечал Ригор. – Ворон ведь ворону глаза не выклюет.

— А если были бы сороки или вороны?

— Хо-о, — тут парень кисло усмехнулся моей заинтересованности, — Тогда, они бы поубивали друг друга. Разные ведь виды. А так спокойно себе стаей живут.

— Тогда чем же вы так напугали окружающих? – с непониманием пробормотал я под носом, смотря на эти безобидно нахохлившие черные шары перьев. Внизу шнырявшие вороны были единственным источником каркающих, свистящих и квакающих звуков, ибо между ними то и дело возникали перепалки за лежащую игрушку. Тот самый Карл крикнул будто в насмешку «Кто?», изменив голос и сделав еще уже более похожим на голос хозяина

— Это они сами себя напугали, — с таким же искренним непониманием ворчливо отозвался Ригор. – Ограниченные умы. Вы тоже слышали эти байки?

— Да. Даже наслушался за вечер общения с домочадцами.

— Я людей не убиваю, тем более, не кормлю человечиной птиц. Лишь сбалансированной для таких падальщиков пищей. Овощные и мясные продукты, живой корм и даже яйца.

— Может, напакостили чем-то?

— Не уверен. Враны разве что помётом могли кого-то обогатить. Но разве это причина для таких слухов? – кстати, о запахе испражнений. Его я абсолютно не слышал, при таком-то количестве птиц. Вполне возможно, что испражнялись они или снаружи, или в помещении, но из-за постоянно проветривания запаха элементарно не чувствовалось. Спрашивать я, произведя немудреные расчеты в голове и мало-мальски удовлетворив свой интерес, не решился.

— Выпускать таких любопытных птиц на улицу означает, как минимум, позволять случаться мелкой краже блестящих вещей, — уже строже сказал я, вспомнив сегодняшний случай и непрямо напомнив о нём Ригору. Тот помолчал с секунд пять и ответил, даже не посмотрев на меня. Взгляд парня был обращен всё время нашего разговора куда-то в пространство перед ним. Корпус его тела даже не был обращен в мою сторону. Он лишь сидел, откинувшись на спинку дивана, изредка угловато жестикулируя.

— Ага, я не только убийца, но и вор. Если пройдете в комнату влево, — и он соответствующе махнул рукой, — то там золотые горы, — на это мне оставалось только хмыкнуть и ответить в той же манере.

— Знаете, у меня есть разрешение на проверку дома.

— Делайте, что хотите. Но знайте, двинетесь к той двери, и я спущу воронов. Они от вас ничего не оставят.

— Это добром не кончится, — засмеялся я, — Я вам еще нужен, Ригор, для обеспечения вашей же будущей жизни. Возможно, на новом месте вам будет лучше. — Черноволосый вдруг вздрогнул как от удара и замер. Удивленный реакцией, я поспешил объясниться. – А, извините, я не выдержал форму в этот раз и не сообщил всё по порядку…

— Ничего страшного, — произнес он надтреснувшим голосом и поднёс одну руку к голове, запустил в волосы пальцы и взъерошил их, в явной попытке успокоиться. – Продолжайте.

— Мы предоставляем каждому проживающему тут человеку жилье в другом месте из-за того, что это здание слишком старо для дальнейшей эксплуатации и даже реконструкции. Оно будет снесено и на его месте будет построено здания полиции для контроля этого района в виду его крайней неблагополучности. Есть два общежития в Тихом районе, специально выделившие для жильцов этого дома места.

— Тихий район… Он настолько благоустроен, что я не знал про общежития в нем. Но я, знаете… Мне… – я терпеливо ждал, пока минуту назад прекрасно язвящий Ригор подберет слова. – Мне там не место. Я останусь тут.

— Но ведь дом будет снесён. О чем вы вообще думаете? – в глубине души я был ошарашен подобным ответом, но профессиональную компетентность сохранил и выдержал с соответствующей подозрительной ноткой в голосе.

— Пусть, — отозвался парень. – Переберусь в другое место. Разберу этот дом и построю его где-то еще. Я давно живу на отшибе и не смогу жить иначе, тем более, где много нормальных людей. Еле тут приживаюсь, как вы могли заметить, — он говорил быстрее и более сбивчиво, затем перевел дух, смолк на пару секунд и заговорил вновь. Тогда я пришел к выводу, что он, возможно, отвык от общения за долгое время проживания «на отшибе». — За воронами тоже надо присматривать. Они особенные. Без меня зиму не переживут. Да и вообще я обязан за ними смотреть.

— Так вы не заводчик? – втиснул я достаточно глупый вопрос. Другой бы человек посмотрел бы на меня, как на идиота, но этот даже не удостоил взглядом, продолжая смотреть в пустоту.

— Тогда бы я был при деньгах. А так я просто за ними присматриваю, — твердил Ригор, не вдаваясь в подробности, — их можно считать наследием, бременем, как угодно. Но иначе я не могу.

— То есть вы отказываетесь переехать?

— Именно так, — сказал он твердо и смолк. Я замолчал тоже, размышляя, что делать дальше. Черноволосый встал с дивана, цыкнув вновь, вернее, щелкнув языком пару раз (видимо, нервически), и направился к павильону.  Походка у него была ничем не примечательная и не больная, каковой, я думал, она будет. Неспящие вороны мгновенно заметили хозяина. Некоторые вспорхнули и повисли на сетке-стене когтями, некоторые остались стоять на земле, некоторые вытянули головы с жердей. Будто они уже знали, что будет дальше. Ригор подошел почти вплотную к сетке, встав ко мне спиной. – Вы слышали, что взрослый ворон клювом может раздробить человеку руку?

— Что-то такое слышал. Демонстрации, надеюсь, не будет.

— Боитесь?

— Не сказал бы, — не понимая, к чему клонит парень, я отвечал с соответствующей интонацией. – Просто мне нужна целая рука.

— Тогда отлично, — и в следующую секунду дверь павильона легко открылась.

Вороны не вылетели все разом оттуда черной тучей, словно из сундука Пандоры. Сразу в комнату прыгнули лишь те, что повисли на сетке, и некоторые из тех, что были на полу. Сидящие на насесте птицы или повтягивали головы обратно, явно ожидав кормежки и разочаровавшись, или продолжали смотреть. Иные, также потеряв интерес, продолжали заниматься канатными делами. Остальные дремали.

Итого, по комнате свободно гуляли 5 воронов. Со вниманием ко мне отнеслись двое. Один взлетел на спинку дивана, чтоб оттуда удобнее меня рассматривать. Другой, храбрее, припрыгал на расстояние трех шагов и оттуда смотрел на меня снизу вверх.

— Извиняюсь, но сейчас время прогулки, — пояснил Ригор, развернувшись ко мне. – А спросил я потому, что они чувствуют страх, и тогда стараются дразнить людей намеренно. Пикировать с высоты. Бросаться предметами. Интересоваться шнурками и штанинами.

— Как школьники, — заметил я, и парень улыбнулся. Его черные как в саже вывалянные волосы были под стать окрасу его питомцев. Он был действительно на них похож. И в сумме неплохим человеком. Ни у кого я так долго не задерживался из жильцов, никто мне этого не позволял. Но Ригор просто не обращал на это внимания и со своеобразной гостеприимностью принимал меня, хоть и я был источником не самых приятных вестей. Сейчас он всё же немного поник, но, в целом, я не чувствовал враждебности.

— Когда… снесут дом? – спросил он наконец. Я открыл портфель, который всё время держал в руке, и достал оттуда нужную бумагу. Всё делал максимально аккуратно, ибо тут же привлек внимание блестящеглазых воронов с дивана и с пола.

— Снос планируется через неделю. Управление дало достаточно времени для переездов, но этот срок может и продлиться в случае чего-то непредвиденного.

— И не сносить нельзя?

— Я понимаю, к чему вы клоните, но нет. Оно близко к саморазрушению и, если всё оставить как есть, то можете пострадать не только вы с воронами, но и проходящие мимо и живущие рядом люди.

— Понял, — невесело вздохнул парень, смотря под ноги, и протянул руку. – Что ж, не буду вас задерживать. Давайте подпишу отказ от места.

Я положил ему бумагу прямо в руку. Он её неловко сжал, и так мы застыли на пару секунд. Я – не желая разжимать пальцы, он – терпеливо ожидая, пока я их разожму и отдам ему бумагу. В конце концов он спросил:

— Почему вы не отдаете? С ней что-то не та?..

— Я хочу вам помочь. Вам и воронам, Ригор.

Даже сам я не ожидал от себя подобного. Не говоря уже о парне, резко поднявшим вверх голову на мои слова. У нас обоих был средний рост, но он был на полголовы, а то и на больше (давно нестриженная шевелюра создавало еще пару сантиметров), меня ниже. Волосы взметнулись, челка съехала на бок, и я увидел удивительные темно-синие глаза. Такой глубокий цвет я видел лишь раз в жизни, в шторм далеко в море. Водная гладь буквально минуту назад спокойная разверзлась в намерении поглотить экипаж небольшого заблудшего пассажирского парома – меня с друзьями. Почти черные грозовые тучи только усиливали морскую синеву, а бурлящие и метающиеся волны контрастно разбавляли её белыми рваными полосами. Из непогоды мы чудом выбрались невредимыми, но пейзаж я запомнил навсегда. И вот, сейчас, я смотрел будто на вырисованные пеной белков на поверхности радужки цвета акварельной серой пейны глаза. Но они без абсолютного выражения смотрели куда-то в мою бровь или лоб, пока все остальное лицо черноволосого искажалось от изумления. Он даже не искал моего взгляда, его глаза фокусировались на одной точке и при этом находились в постоянном микродвижении. И тогда я догадался о кое-чем страшном, связав необычно безразличное поведение с странной подвижностью глазных белков да неточностью взгляда, и одновременно задался вопросами.

— У вас красивые глаза. Однако… Вы слепы? – и рискнул их назвать.

— Как крот, — просто признался парень после недолгого молчания, опустив голову и кивнув. Рука его также опустилась. Волосы вновь закрыли глаза.

— Тогда как вы?…

— Перемещаюсь? Живу?

— Да, — сначала я просто безмолвно кивнул, но потом спохватился и подал голос.

— Привык уже. Ослеп полностью в 4 года. Тогда же, но не сразу, научился пользоваться благодаря острому слуху тем, что выручает и до сих пор. Слышали об эхолокации?

— Тогда уж скорее, не как крот, а как летучая мышь, — ответил я, пораженный еще больше, чем прежде, но виду не подавший. Однако Ригор улыбнулся, услышав тон моего голоса и соответственно правильно его трактовавший.  – Но как?..

— Я щелкаю языком, вот так, — и парень продемонстрировал те звуки, что я слышал доселе, — слушаю эхо, возникающее при отражении звуков от разных поверхностей. Благодаря нему я могу определять положение в пространстве, удаленность и размер объектов. Обходиться без трости и поводыря. Поэтому можно сказать, что я вижу. Ушами.

— Невероятно, — выдохнул я, не успев подумать о том, что это может быть оскорбительно. О такой человеческой возможности мне еще не доводилось слышать и даже представлять, что такое существует. Хотя… Вру. Я слышал. От Артёма. Еще в университете. О слепом профессоре-орнитологе. Внимание моё от размышлений отвлекло то, что Ригор снова усмехнулся. На сей раз его усмешка была грустная.

— Спасибо. Но это всё заслуга моего старшего брата. Он не только научил меня этому фокусу, но и заботился обо мне, пока не… – и тут он запнулся. Вздохнул. Нервно щелкнул пальцами. Я терпеливо ждал. – Пока он не попал под машину.

— Он тоже был слепым?

— Да, от рождения. Такая у нас наследственность.

— Мне искренне жаль. И тогда тем более хочу, что вы меня выслушали. Вы… – договорить я не успел, ибо ворон, шумно хлопая перьями под многократное щелканье языком Ригора, взлетел на вовремя протянутую руку. Словно демонстрируя мне, насколько хорошо его хозяин ориентируется в пространстве, даже во время неожиданностей.

— Мила, — сказал парень, ощупав когтистые лапы с биркой, на которой еле заметные точки сочетались неким образом с тире, — очень хочет послушать.

И умная птица, постоянно меняя движение головы и хлопая черными глазками, принялась меня внимательно рассматривать. Пару раз переступив с ноги на ногу в попытке усесться удобнее на, впрочем, костлявой руке Ригора, она внезапно утробно проурчала.

— Я сделал что-то не так?

— Всё так. Вы ей понравились. Можно сказать, она вас поприветствовала. Можете погладить по клюву кончиком пальца.

— Я вообще-то…

— Успеется. Погладьте. Иначе невежливо. И не откусит она вам пальцы, — с мягкой настойчивостью проговорил черноволосый и поднёс ближе ко мне ворона. Тот испытующе смотрел на меня и еще раз убедительно проурчал, что не предоставляет для меня опасности. Поколебавшись, я поднес заметно дрогнувший палец ближе к основанию клюва и замер, впрочем, как и ворон. – Просто положите и погладьте легко взад-вперед.

Не без осторожности я опустил палец на глянцевую поверхность клюва, оказавшуюся очень твердой и гладкой. Провёл им вниз. Ворониха еле слышно… ухнула? Но осталась неподвижна, слегка опустив голову. Затем вверх. Палец всё еще был на месте. Потому я уже более смело, но не менее осторожно погладил 3-4 раза, и когда ворон, явно игриво, хотел зацепить клювом палец, убрал его вовсе.

— Страшно? – спросил хозяин.

— Необычно, — признался я, наблюдая, как ворониха спрыгнула с руки и, паря, приземлилась вновь на пол. Как и сказал до этого черноволосый, никакого враждебного интереса ко мне они не испытывали. Напрягал лишь Карл с раскрытым клювом, внимательно за нами наблюдавший, но и он ничего не предпринимал.

— Тогда с боевым крещением.

— Спасибо. И я еще раз убедился, что вы можете принять мое предложение.

— О чем вы? – вопросительно склонил в бок голову Ригор. Совсем как его подопечные.

— Я уже сказал, что хочу помочь вам? Вам и воронам. Недалеко за городом находится санаторий для людей с ограниченными возможностями.

— Я ведь уже говорил, что не могу. Туда, где люди.

— Я настаиваю. Во-первых, там вы будете в безопасности без риска попасть в несчастные случаи. Во-вторых, вы можете попасть туда не только как пациент, но и как работник. Понимаете, о чем я?

— Не совсем. Извините.

Я вздохнул полной грудью и следующие фразы говорил с каким-то для себе доселе незнакомым жаром. Хотя, нет, чувствовал уже раньше какое-то тепло в груди, когда помогал паникующим и мечущимся людям на вокзале найти свой перрон и посадить их на поезд, но тут масштаб был совершенно иной.

— Вы можете с помощью воронов проводить терапии! Как с кошками, совами, ежами сейчас проводится в разных странах. Только там это в масштабе кафе, а здесь будет под присмотром врачей и опытного, полагаю, орнитолога. За вас общаться с людьми будут другие люди. А вы просто будете следить за птицами.

— С чего вы взяли, что я могу быть орнитологом? – всмотревшись в изменившееся лицо Ригора, я заметил, что он побледнел.

— Вы были соавтором «Памяти чёрного гнезда», разве нет? — но сейчас его лицо вовсе окрасилось в цвет мела.

— Откуда вы?..

— Заметил на книжной полке. По случайности я слышал об одном из авторов. Голенине-Ростовском Михаиле Андреевиче, не так ли?

Ригор, изумленный, молчал. Тогда я решил говорить дальше.

— Мой университетсткий друг, состоявший в научном клубе орнитологов и увлекающийся Врановыми, им и встречей с ним бредил. И им восхищался. Я отрывочно вспомнил о нём, едва увидев Карла, — и в этот момент я посмотрел на ворона, всё еще сидевшего на спинке дивана. Шикарное оперенье его зоба не было похоже ни на одно всех присутствующих тут птиц. – А когда услышал о слепоте,  эхолокации и несчастном случае, окончательно связал между собой эти личности.

— Да, брат должен был стать известным ученым, если бы случай не унес бы его жизнь, — произнес Ригор полноценную фразу спокойно, но по голосу его можно было понять, что он был мыслями где-то далеко. – И я у него какие-то знания, как и нашу «семью» искалеченных жизнью воронов, перенял. Но я не орнитолог.

— Искалеченных, простите, жизнью?

— Конечно. Все они, за исключением Карла – неудачи природы. Выпавшие из гнезда птенцы. Подростки со сломанными крыльями, хвостами и лапами от падений, челюстей собаки, лап котов, машин, линий электропередач. Они не летают и не выживут на улице. Они инвалиды, как и я.

— А Карл?..

— У него была перебита камнем лапа. Но крылья не повреждены. Летать он умеет. Но он уже как член семьи. И не отдается, и не хочет никуда уходить. На протяжении пяти лет, когда брата не стало, он… Он не улетал.

— Погодите. Вы пять лет жили сами?

— Да, — угрюмо признался черноволосый и смолк.

— В санатории, — подал я голос после недолгого молчания, — у них будет просторный вольер на улице. Много безопасного места для того, чтобы парить, никаких злых горожан, никаких городских отощалых собак и голодных кошек, линий электропередач и прочего. У них будет простор и свобода. Для них будет лучше там. Как вы представляете себе транспортировку павильона с крыши на улицу «где-то еще»? Вы же не планируете оставить их тут на верную смерть?

— Конечно, нет! — забомбардированный моими доводами и задумавшийся, Ригор всё же нашел силы на негодующий, хоть и заикающийся в возбуждении ответ. – Я бы так не поступил. Но о каком вольере вы г-говорите?

— Вы поможете санаторию, а он поможет вам. Как у инвалида, у вас есть право претендовать на место. Тем более, в вашем положении. Я всё организую, главный врач – мой старый знакомый. Вы можете положиться на меня. В конце концов, я не могу оставить вас на улице, как член комиссии госконтроля, и тем самым увеличить численность бездомных на целых… 13. Меня же тогда с работы уволят.

Парень был мастером кислых улыбок.

— Враны не такие добрые птицы. Как вы можете подумать от общения с Милой. Мила – просто добрая. Остальные в-взрослые особи — большие и опасные птицы со скверным характером. Подчиняются только хозяину, и то не всегда. Они запросто могут покалечить человека из-за пустяка. Это птицы не д-для терапии.

— Допустим, — пошел на уступку я, не намереваясь опускать руки. — Для самых маленьких такое не подойдет, но ради одной более контактной птицы, чем другие, Ярослав примет всех. Я его знаю.

— Это невозможно. Ведь нужен вольер, нужен корм, нужна постоянная уборка, они громкие…

— Всё, как я сказал. Ради одной птицы и ради вас он заберёт всех, хоть даже динозавров, чтобы вам и этой птице было комфортно.

— Он… действительно настолько добр? – изумленно пробормотал Ригор.

— Не знаю, дело ли тут в доброте. Он измеряет действия и решения уровнем пользы, которые они принесут впоследствии. Первое: он заберет с улицы почти бездомного. Второе: у него появится интересный и проверенный способ оказания психической поддержки. Третий: подумайте, что вы можете сделать для пациентов и особенно детей! Вы можете помочь им ориентироваться в жизни. Ведь зрячий врач не научит слепого ребёнка видеть ушами.

— Я… я не умею контактировать с детьми.

— Вас научат, — упирался я, чувствуя, как ледяная стена недоверия, выточенного годами одиночества, с грохотом поддается. – В том санатории практикуется лечение и психических отклонений. Вам помогут и вновь научиться общаться с людьми, и помогать детям. Никто от этого не проиграет.

Ригор молчал, но я понимал, что он усиленно размышлял. Я также понимал его опасения, но готов был в любой момент их опровергнуть, вновь не спеша объяснить все плюсы и в этом занятии провести  здесь время хоть до ночи. Единственное, чего я боялся – это надавить слишком сильно. В конце концов, парень провёл долгое время в одиночестве, в компании одних птиц, и перемена такого стиля жизни отнюдь не будет простой. Я не могу себе представить, каким образом он выживал, как мог доставать для себя и воронов еду, ухаживать за ними и многое другое, а ведь он делал это целых пять лет! Он мог просто сломаться под моим неожиданным давлением и под весом всей ситуации и решиться на что-то страшное: начиная от самоубийства с крыши и заканчивая самоубийством от повешенного ремня или подобного. Потому в скором времени я не без опаски предложил замкнувшемуся в размышления парню, чтоб я пришел завтра, и мы снова поговорили. Нехотя, Ригор согласился принять меня. И когда я, обуваясь на пороге, готов был уходить, он не без стеснения попросил купить меня десяток яиц для воронов и, щелкая языком, нашел мою руку и вложил в ладонь нужную сумму. Изумленный, но в душе почему-то очень обрадованный, я принес ему на следующий день не только яйца, но и приготовленной мной обед. По его тощей фигуре не было сложно догадаться, что он не доедает, и совсем легко было усомниться, ест ли он вообще. Когда же мы ели, и я болтал о еде, погоде, своей работе, о политической ситуации в стране и об уровне воды в океане, вполне успешно втягивая его в разговор, он внезапно замолчал в один момент.

— Я что-то не так сказал?.. – на тот момент я дискутировал с ним о важности исследования океанических просторов, и он меня поддерживал. Сейчас же парень продолжал молчать, перестав есть и склонив свою черноволосую голову. Я также молчал и разглядывал в ожидании ответа воронов в павильоне. Вдруг я услышал тихий мягкий стук об стол с той стороны, где сидел на диване Ригор. Сначала единичный. Потом к нему присоединился еще один. Еще один. Я пригляделся и увидел на деревянной поверхности круглые пятнышки, бывшие темнее цвета стола. Когда я понял, что к чему, град слёз хлынул из глаз парня, чего я абсолютно не ожидал.

— Н-николай. Спасибо. Очень вкусно… — мямлил он, не стараясь сдержать поток. Мне ничего не оставалось, кроме как помочь ему успокоиться подбадривающими словами и похлопываниями по спине.

Но в итоге всё вышло, как надо. В санатории такого работника приняли радушно и даже начали, спустя некоторое время, называть его врачом. Ибо с Милой он действительно помогали пациентам, проходящим разные курсы лечения. Хоть и с начала он боялся, что воронов и его не примут, будут считать странным и сторониться. Но в этом санатории весь персонал был достаточно опытный, чтобы скрыть своё даже мимолётное удивление, и без грани отвращения относится с первых же дней к Ригору, как к полноценному человеку. Такая тут была философия. Да и вороны потом больше адаптировались к людям, и потому на Миле не было всей работы.

Сам он также помогал найти себя слепым или плохо видящим в этом мире, учил их в нем перемещаться, полагаться на свои ощущения и ничего не бояться, приводя в пример опыт своей жизни далеко не в санаторных условиях. Приспособился он к такого рода деятельности тоже далеко не сразу. Перед этим его тщательно обрабатывали врачи, находя и сглаживая откровенными разговорами и психотерапиями ту рану, повлиявшую на всю дальнейшую жизнь парню и полностью не излечиваемую. Когда спустя полгода, в марте, я вырвался из лап города  навестить Ригора, с его лица исчезла та нездоровая бледность. Хоть и не сразу, рассказывал он, смог приспособиться к такому количеству общения, но, рассказывая, говорил уже свободнее.

Согласия на всю операцию от него я также не мог сразу добиться, и в переговорах прошло 2 дня — да, я каждый день приходил к нему после работы, но возмущаться было, благо, некому, так как был я холост и жил один, — прежде чем он решился принять у себя главного врача, который, внимательно выслушав меня по телефону и выяснив вопросами всё его интересовавшее, с нетерпением ждал встречи. Приехав, Ярослав перво-наперво обследовал физическое состояние Ригора. Вынеся неутешительный диагноз – практически абсолютная слепота, не поддающаяся лечению, он всё же питал надежды на то, что некоторые процедуры могут дать обратный ход и вернуть зрение. Отдельно восхитился он способностью парня к эхолокации и даже загорелся идеей, что подобному можно научить самых молодых пациентов, ровно как и терапевтировать их посредством птиц. Проверив же его психическое состояние, он откровенно заявил, что не рассчитывал, что всё будет настолько в порядке по такому долгому перерыву от общения. Ригор просто заметил, что он был не одинок. Врач нисколько не рассмеялся и не удивился, серьезно кивнув, уехал и на следующий день приехал вновь, уже с машиной, позволяющей перевезти целый птичий павильон и воронов. Ригор был растроган чуть ли не до слез, когда я ему в подробностях описывал всё внимание и значение, которое придал этой перевозке врач, а затем и расположению и обустраиванию вольера на территории санатория.

Также, когда я приехал его навестить еще через полгода, в сентябре, оказалось, что он постригся по своей интенции. Его прекрасные глаза больше не застилала штора, что служило своеобразным сигналом того, что он полностью решил открыться миру. Я был искренне этому рад и сказал ему об этом, когда он рассказал мне о приглашениях на конференциях в соседней стране вместе с Милой в виду любопытства её (страны) медицинских организаций и что он дал согласие, неожиданно заставив его смутиться. Уже привыкший к терпеливому ожиданию ответов, я сидел с Ригором в чистой беседке миниатюрного парка санатория и разглядывал открывающийся мне вид на большой вольер на фоне желто-оранжевых крон лиственных деревьев, зеленых силуэтов хвойных и аккуратно постриженных кустов. Все вороны пережили зиму, хоть и не без трудностей для начальства, вынужденных переместить всю ораву из вольера на улице в помещение. И сейчас я наблюдал почти ту же картину, что и год назад в лачужке. Только масштабы были иными. Теперь у воронов было места куда больше, чем даже площади трехкомнатной квартиры-студии. Надежное слово Ярослава и в этот раз не подвело.

— Я постригся отчасти благодаря тебе.

— Мне? – удивился я сначала, но потом догадался. Форму «вы» мы опустили уже давно, еще во время переезда Ригора в санаторий. – Ну да, без меня бы ты не попал сюда.

— Нет, — покачал головой парень отрицательно. Затем замер. – То есть, да. Но не в этом суть.

— А в чем же?

— Это прозвучит странно. Но я вспоминал, как ты назвал их красивыми, и подумал, что…

— Хо-о-о.

— Да, я был тебе благодарен. Никто до этого ни слова о них не говорил. Кроме фактов о слепоте.

— И потому ты решил не прятать такую красоту от людей?

— Не совсем, — насупился Ригор под мой смешок.

— А что тогда?

— Глаза ты мне открыл, — произнес он после недолгого оскорбленного молчания.

Помню, я тогда удивился не больше обычного во время разговоров с этим парнем, но всё же как-то по-особенному. Никогда он раньше не признавался аж в чем-то таком откровенном. Уезжая вечером того же дня, я обещал по традиции приехать через полгода. Уже было начало марта. Когда буду ехать, надо бы, наверное, захватить пару безделушек Миле и Карлу. Из недавнего письма Ригора я понял, что они стали счастливой парой пернатых молодоженов. Надеюсь, сварливый характер Карла не испортит мою милую Милу, и она не перестанет урчать при встрече со мной.

5

Автор публикации

не в сети 1 неделя

vodorod_serov

5
Комментарии: 0Публикации: 1Регистрация: 11-08-2018

Регистрация!

Достижение получено 11.08.2018
Выдаётся за регистрацию на сайте www.littramplin.ru

Добавить комментарий

Войти с помощью: