Прета

0
178

Воздух, густой от горького запаха цветов, от тяжёлого дыхания земли, горячей, как рыхлая выпечка из солнечной топки. Лианы оплетают лесной свод и, оттеснив небо, свешиваются ревнивыми гроздьями и скомканными жадностью клубками к затенённому, полуослепшему зеркалу вод. Влажные зелёные тени набегают одна на другую, как преступные мысли. Ноги, обутые в невыносимый зной, месят окровавленную пасть глины, скользя по краю запруды. Здесь, под мелкой рябью волны, Шани и нашёл мёртвое тело сестры.

 

–––––––

 

Жара немного спала. Белое солнце перевалило за полдень. Шани принёс тело в дом. Вдоль края крыши веяли тени понурых соломинок. Сквозь выбеленное зноем окошко пробивался бездумный стрёкот полчищ насекомых. Шани сел напротив угла, где лежала сестра, прислонился к тёплой глиняной стене и стал смотреть, как под набрякшей улыбкой влажного покрывала шевелится безымянный жучок.

Потом день смягчился, стал чайным, стремительно померк.

Шани очнулся и стал ворошить жаровню, с неудовольствием отметив, что руки его дрожат. Чёрная головешка чихнула и заискрила. Шани кольнул прутиком в румяные щёки углей и вернулся на место.

Тогда он впервые осмелился посмотреть Чандре в лицо. Волнистые пальцы неповоротливых водорослей крепко держали её голову, лиловая тень крика лежала на застывших губах, но залитые водой глаза уже ничего не говорили. И тогда Шани решил мстить.

 

–––––––

 

Он жил в лесу, отшельником. Много лет назад он покинул богатый дом своей родни, чтобы присоединиться к агхо́ра са́нгха – ордену нищенствующих монахов, почитателей Господа Шивы как Победителя Смерти. Он был агхори – бесстрашный.

Одно из имён Шивы – Бхайра́ва, Ужасный Бог. Другое – Агхора, Бесстрашный, свободный от страха.

В космической пустыне, озарённой огнями погребальных костров, в священной тьме кладбища – шмаша́ны, тесной от хохота голодных духов, Шива исполняет бессмертный танец времени. Шива Натара́джа – Царь Танца, под беспечными стопами которого рушится всё мироздание.

Наивысший ужас – и подлинный покой. Прикосновение ко всему болезнетворному, губительному, нечистому – и непорочная чистота.

Агхори бестрепетно созерцает уродливую мудрость кишащих дней, чарующую святость пустынной ночи. Не так трудно склониться в молитвенном умилении перед храмом, подобным горе света, или покрыть алыми поцелуями летних цветов статую золотоликого бога. Труднее постичь величие священного символа «ом», начертанного на странице придорожной пыли пятнами отбросов и испражнений.

Отталкивающая магия грязи и разложения обладает огромной властью над пугливой душой. Жизнь человека, подверженного страху, – бесконечное бегство. От безобразного – к прекрасному, от боли – к счастью. Душе, что разбита надвое и несёт в себе борьбу добра и зла, невозможно жить в наслаждении безграничным Единством. Лишь тот, кто научился полному смирению перед ужасающей стороной жизни и природы, принимает божественное начало во всей полноте.

Капа́ла – чаша из человеческого черепа, для отшельников-агхори – предмет домашнего обихода. Принимая из неё пищу, понимаешь, что у жизни и смерти похожий вкус. Шива Капалешва́ра – Бог Черепа. Гирлянда черепов на груди Ужасного Бога –череда пустоглазых земных перерождений.

Трубка со смесью табака и чара́са – гашиша, для агхори – предмет культа. Аскет возносит свой разум на край хмельной бездны как подношение Шиве, а потом украшает свой лоб священными знаками, нанесёнными пеплом. Шива – Господь Чараса, опьянённый ядом иллюзий и откровением высшего бытия.

Молитва агхори ясна и безмятежна, подобно пламени, что ярко играет на погребальном костре, когда череп умершего лопается от жара, обнажая липкую массу частично поджарившегося мозга, и повсюду распространяется острый дым тающей плоти.

Многие верующие порицали агхори за освящение недозволенных практик. По традиции, праведник – са́дху ограждает и тело, и разум надёжным щитом трезвости, он сдержан в речах, целомудрен и добродетелен. Агхори же подобен Шиве: одетый в ночное небо и пепел смерти, он тешится дымом искушений, приручает призраков и приносит обеты лишь себе самому. Он ведёт себя, как безумный, как отверженный, как аскет.

Жертвенный огонь агхори-садху – его алчущий дух. В бессонном сиянии его глаз пробуждаются чудеса. В его руках останки бродячей собаки рассыпаются изюмом и миндалём, а вода из сточной канавы проливается алмазами небесной Ганги, касаясь его губ. Призванный к неизречённому источнику бытия, агхори черпает силу на той стороне жизни, которая лишь угнетает и пугает обычного человека. Он идёт по камням и по небу, подобно ветру, и вздохи звёзд смешиваются в его волосах.

 

–––––––

 

Однако суровая школа Агхоры опасна даже для адептов, закалённых многолетней аскезой. Величайшие мудрецы отступают в смущении перед крайностями тёмного подвижничества. Тем более неуместны потрясения агхора-тантры для нежной, как нарождающийся бутон, души женщины. Так Шани и сказал сестре, когда она пришла к нему.

Отдав свои мысли и годы служению, он забыл о семье. Образ Чандры исчез младенцем где-то в пении и смехе дальних комнат, в отзвуке золотистого, как растопленный с маслом сахар, стоголосого дома. Как подобает отшельнику, Шани отрёкся от личных влечений, от привязанностей.

Но о нём кто-то помнил.

Она сама разыскала его. Она явилась, как холодный серп месяца, что отсекает клочья дымных туч, восходя на снежно-синюю вершину ночи.

Она смеётся – словно лебедь шумит крыльями, одетыми в пену зари. Она глядит – словно жалят жадные пчёлы. Её ноги легки, как лепестки золотого лотоса, а грудь овеяна терпкими жасминными тенями.

Шани хотел прогнать её от себя.

«Тебе не место здесь», – сказал он.

«Моё место рядом с тобой», – ответила Чандра.

 

–––––––

 

Он думал, что вскоре скитальческая рутина, то блёклая, то мрачная, скудная пища и одежда из древесной коры наскучат ей, и она вернётся туда, откуда пришла. Но Чандра дышала лесной жизнью, словно была вскормлена дикой ланью в зарослях сумеречных пальм, и блистала неподражаемым благородством, как царская дочь.

Она единственная не вздрагивала, когда Шани обрушивался с непристойной бранью на докучливых просителей или обливал немощных и прокажённых, приползших за исцелением, грязной болотной водой.

Она бестрепетно погружалась вместе с ним в молитву на краю горного обрыва, и ни единая морщинка неудовольствия не омрачала её недвижных, строго очерченных бровей, даже когда её покрывало под влажным дыханием мороза превращалось в седой футляр из лепечущего льда.

Её озарял подлинный, потаённый свет; её душа сияла подобно полной луне в её глазах, в груди, в небе. Она была достойной дочерью Па́рвати – прекрасной спутницы Шивы, которую знали также под именем Ду́рги – Неприступной.

 

–––––––

 

Тогда Шани позволил ей следовать за ним в священный город смерти – Варанаси.

Творение Шивы, древнее, как сами боги. Обитель света. Обитель ужаса. Последний приют.

Руины древних святынь, в которых кипит истовая жизнь.

Дворцы махараждей, многоликие храмы, дешёвые отели, лачуги и лавочки, общежития для прокажённых и приюты для умирающих, выстроившиеся в тесный ряд напротив розовой пустоты рассвета.

Терпеливые ступени ритуальных лестниц – гхатов, бредущие в воду священной Ганги. Монахи, погружённые в созерцание, застывшие на берегу, мимо которого неспешно течёт время. Миряне, пришедшие к реке жизни, чтобы просить света и бессмертия, отдавая взамен пепел и нечистоты.

Торговцы, туристы, верующие, бездомные, священнослужители, уборщики, мошенники, попрошайки…

Задумчивые коровы, грязные собаки, велорикши, оглушительно гудящие в клаксоны, похоронные процессии, осыпанные лоскутами молитв и яркими оранжевыми цветами – растрёпанный огонёк привета богам.

Запахи пыли, костров, мочи, еды, бензина, пряностей, масла, навоза, благовоний…

Сюда, в Варанаси, приезжают умирать. Тающие мощи стариков, калек, безнадёжно больных, прокажённых переполняют седые углы города, ждут освобождения. Тот, кто умер на каменных руках «города тысячи храмов», вознесётся в Сва́ргу – блаженный мир богов.

Сюда привозят тела умерших, чтобы предать извечному пламени Шивы. В «городе огней» былые грехи сгорят без возврата.

Набережная здесь – обнимающий реку храм-исполин, многоголосый, многоликий, неспящий – его бесконечная служба длится день и ночь. С первыми лучами солнца почтить Гангу приходят первые паломники, и до заката жизнь толпы течёт в ритме вечности: гомонящий люд моется, молится, справляет нужду, стирает одежду, сжигает тела. Коровы жуют обронённые ритуальные венки, а собаки роются в раскисших от зноя помойках. По чёрным волнам плывут обугленные человеческие останки, нарядные бумажные лодочки с подношением Ганге из огня, цветов и благовоний, исклёванные птицами туши животных. На восточном, пустом берегу обсыхают чьи-то кости.

Город без времени. Город, где есть всё и нет ничего.

Варанаси был мистической столицей Агхора Шивы. Каждый, кто желает прикоснуться к таинствам Ужасного Бога, может испытать свою веру в целостность бытия, ухаживая за умирающими в местных приютах, где немыслимые уродства, увечья и немощь широкими мазками покрывают каждый бесцветный угол, или вычищая зловонные сточные канавы старого города.

В Варанаси Чандра чувствовала себя счастливой, как никогда в жизни.

Она говорила, что в этом городе повсюду разлит незримый свет. Древние легенды называли его Ка́ши – «Сияющий».

Её благородные руки не пятнала болезнь, не омрачала нищета.

Её пустынные глаза с любовью вглядывались в неразгаданный хаос жизни на краю вечности.

 

–––––––

 

Теперь они закрылись навсегда. Её убили на обратном пути, в туманных предгорьях севера. Для кого-то стала слишком большим искушением её красота. Или кто-то не боялся гнева богов.

 

–––––––

 

Женская ипостась Шивы, его сила – ша́кти, явлена в Парвати, его небесной супруге. Богиня Парвати благожелательна и нежна, но её гневные лики наводят ужас даже на бессмертных.

Не кого иного, как светлую Парвати почитают под именами Кали – Чёрной, Дурги – Неприступной, Чанды – Гневной. Именно к ней в образе десятирукой Чамунды́, победительницы демонов, взывают агхори во время ша́ва са́дханы – призвания высших сил через мертвеца.

Дорогу в мир смертных богам открывает ваха́на – «ездовое животное», существо-проводник. Чамунда приходит к своим адептам через пре́ту.

Прета – значит «ушедший». Это голодный дух, блуждающий неподалёку от земли. Это его Чандра.

Скоро будет ночь новолуния. Как раз подходящее время.

 

–––––––

 

Шани взял бездыханное тело сестры и натёр маслом красного сандала, блестящим, как свежее человеческое мясо.

Он уложил тело в центр круга, нарисованного пеплом, белым, как ласковые лепестки жасмина.

Он связал немые нежные пальцы Чандры негнущейся просмолённой верёвкой, замазал холодное горло глиной, а в оскаленный рот залил масло и пристроил самодельный хлопковый фитиль. Мёртвая голова будет лампой, свет которой приманит прету – неупокоенный дух.

Когда чёрный, безвидный лик луны вошёл в зенит, Шани начал поклонение богине смерти.

Он сел на грудь трупа. Стеклянный холод мёртвого тела прошёлся щекоткой по каким-то забытым струнам его чувств. Не позволяя своей душе ни единого лишнего движения, он разжёг во рту трупа огонь и бросил туда чёрные семена кунжута – знак очищения от скверны и преклонения перед светом вечности. Пристально глядя в недвижные глаза, блестящие, как тёмное зеркало, Шани монотонно повторял мантру, и ему казалось, что его губы тоже умерли и онемели, уши перестали слышать, а взгляд завяз в пляске оранжевых теней, будто насильно прикованный к лицу, которое невозможно узнать, каким-то чужим, неведомым существом.

А потом из всех чувств осталось только одно, и это чувство было – взгляд извне. Кто-то наблюдал за ним из темноты. Это были два острых, жгучих глаза, огненно-чёрных. Шани обернулся через плечо и увидел их. И по земле, как первый вкрадчивый вздох летней бури, как сиреневый зов грома далеко в горах, вдруг покатился гулкий, утробный рык, шёпот, стрёкот, словно рычал шакал, тысяча шакалов, и этот звук поднимался от самой травы. Шани почувствовал, как дрожит земля.

В беспамятстве он бросился из круга и схватил шакала.

Когда-то давно он перестал читать молитву, но сейчас это не имело никакого значения.

Шакал вырвался и превратился в сову, и Шани схватил сову.

Тогда у совы отвалились крылья и выросли руки, десять чёрных рук, и она загремела гневным храмовым колокольчиком, и два её лунных глаза превратились в три алых, она разинула пасть, усеянную саблевидными зубами, издала пронзительный крик, и он понял, что это кричит Чандра. Её истощённое тело, чёрное, как земля, облачённое в тигровую шкуру, придвинулось к нему, и десять костяных рук лишили дыхания.

Тогда он вспомнил, что это явилась богиня Чамунда, принявшая облик шакала, а он должен был предложить ей предписанное ритуалом подношение, но теперь было поздно, он схватил мёртвую тень и стал с ней бороться, а леденящий крик, и стон, и рёв неслись откуда-то из-под земли, сотрясая все стороны света, и тёмный ветер хлестал по земле.

 

–––––––

 

А потом он почувствовал дыхание тёплой груди. Разомкнулось кольцо мягких, как материнская ласка, рук, и он узрел Парвати – Дочь Царя Гор, во всём величии верхнего неба, ту, что смотрит глазами всех женщин в мирах.

Сияние, исходившее от дивного лица, подобного луне, сошедшей с небес, затопило всё вокруг. Улыбка богини была словно снег, подкрашенный зарёй, а в руках она держала каманда́лу – простой тыквенный сосуд для воды, какой носят с собой отшельники.

Шани склонился к её стопам, подобным белому облаку, прославляя Владычицу Богов, Истинную, Непобедимую, Ночь Вечности.

Богиня сказала: «Я благосклонна к тебе, о ты, слава своего рода, избери любой дар, какой пожелаешь, и я преподнесу его тебе».

Шани сказал: «Да не станет моя сестра бху́той, неприкаянным демоном. Да обретёт она сладость небесной жизни в обители пита́ров, благих предков. Пусть прета вернётся в мир живых и покарает своих врагов так, как повелит ей Кали-Ма – Чёрная Мать».

Богиня сказала: «Да будет так».

И Шани вновь очутился в безлунной ночи.

Как будто ничего не изменилось.

Потом он понял: погас огонь.

Тёмная лазурь неба тонула в непослушных кудрях деревьев, не касаясь земли, поэтому Шани скорее услышал, чем увидел движение. Чандра встала и куда-то ушла.

 

–––––––

 

Рассвет настал неожиданно. Алый шар прыгнул вверх, сметая с гор бледность медленного тумана, упиваясь простором и жгучей росой. Согбенную траву мгновенно залил красный свет.

Чандра вернулась, когда солнце доедало последние крошки прохлады. Она тоже что-то жевала. В уголках губ пенилась кровь.

Шани выхватил жгут, сплетённый из человеческих волос, и быстро накинул ей на шею.

Когда Чандра умерла во второй раз, он вбил ей в сердце кол, опустил на дно ямы и засыпал землёй.

Преты больше нет. Ни в мире живых, ни в мире мёртвых.

 

–––––––

 

Ещё не остыло красное золото расплавленного дня, когда с краю безымянной северной деревушки исчезли последние следы прошедших событий. Можно было собираться в путь.

Перед тем, как уйти, Шани решился ещё раз взглянуть на пруд. Недавно Чандра ходила сюда за водой.

По-прежнему низко нависали набрякшие брови лиан. Зелёное дно смотрело тёмными провалами вод, манило холодными тенями.

Но над блеском воздуха, над зыбью ветерка, в свете отражённого солнца горела прозрачным огнём бесподобная па́дма – лотос.

Эта богиня среди цветов, непорочная дочь тьмы, причудами своей красоты напоминает судьбу человека.

Её корни, утопленные в иле и грязи, питают гибкий стебель, пробивающий себе дорогу к свету сквозь толщу мрачных вод.

Подобно лотосу и человек, погружённый в пучину мирских невзгод, отправляет свою душу в странствие сквозь волны времени, чтобы родиться на свет, глядя небу глаза в глаза.
0

Автор публикации

не в сети 2 года

padjevi

0
Комментарии: 0Публикации: 2Регистрация: 14-05-2017

Добавить комментарий

Войти с помощью: