Кошмарное пробуждение

0
167

Номинация: остросюжетный рассказ

Я просыпаюсь в холодном поту,

Я просыпаюсь в кошмарном бреду.

Ю. Кормильцев.

I

Старший следователь НКВД по особо важным делам старший лейтенант Драженов позволил себе развалиться на старом и слишком раскаченном стуле. Рабочий день его близился к концу. Собственно говоря, по времени он завершился почти час назад, но в этом учреждении рабочее время часто не имело строгого лимита. Рабочий день определялся не количеством часов, а количеством дел.

Успеешь закончить всё за час и можешь быть свободен. Но если отнесёшься к исполнению должностных обязанностей с прохладцей, допустишь халатность или небрежность, что-то упустишь или ошибёшься, считай, что обеспечил себе огромные неприятности. Поэтому подавляющее большинство следователей предпочитали задерживаться ежедневно на час-другой, чтобы довести все свои дела до ума и завтра спокойно отчитаться перед начальством о выполнении заданного накануне плана.

Драженов пребывал в хорошем расположении духа. Всю самую сложную и грязную работу он проделал ещё с утра. Теперь же оставались более лёгкие дела, можно даже сказать «делишки». Итогом дня стало полное и окончательное разоблачение целой сети террористической организации, орудовавшей в течение почти двух лет в цехах прядильной фабрики имени десятой годовщины октябрьской социалистической революции.

Семнадцать членов банды троцкистско-зиновьевского подполья – пятнадцать мужчин и две женщины не только периодически срывали план коммунистических пятилеток и занимались всевозможным вредительством, но и в последние три месяца активно готовили политическую диверсию против членов ЦК ВКП(б), а так же искали выход на англо-американских разведчиков для совместной подготовки покушения на товарища Сталина.

Пришлось провозиться с этим делом почти три недели прежде, чем удалось выявить всех членов этой банды террористов-диверсантов. Более половины из них признались во всём почти сразу и изъявили полную готовность к сотрудничеству со следствием. Четверо продержались в «несознанке» неделю, но после допросов с пристрастием так же написали чистосердечные признания, полностью признав все предъявленные обвинения.

Ещё два троцкиста-террориста «раскололись» на восьмой и девятый день соответственно. Идейный вдохновитель организации подвергся усиленной обработке и признался в шпионаже-вредительстве через десять дней после ареста. Вчера всё признал и подписал все протоколы главный подрывник банды. Сегодня сломался главарь, для этого пришлось не только обработать его физически, но и подключить к делу «работу» с ближайшими родственниками.

За такие раскрытые дела вполне возможно и петлицы капитана получить. Засиделся Драженов в «старлеях», уже лишних полтора года, если не больше. Впрочем, количество кубиков на петлицах не самое главное: жизнь длинная и никуда звания и должности не денутся. На такой работе главное – это не допускать даже малейших оплошностей и просчётов.

Так же сегодня Драженов изобличил «несуна-вредителя», что сорвал квартальный план изготовления стратегических оцинкованных тазов, которые предназначались для банно-прачечного обеспечения кавалерийской дивизии особого Киевского военного округа. Более того, в ходе обыска у вредителя в квартире были обнаружены два таза и три листа «стратегической» жести.

Полчаса назад старший лейтенант поставил жирную точку в деле белорумынского шпиона, который ещё со времён империалистической войны против Германии был завербован и румынами-монархистами, и кайзеровской контрразведкой. В ходе допроса, после небольшого нажима он неожиданно для Драженова признался, что по совместительству шпионил и в пользу гоминьданского правительства Китая.

Теперь же оставалось разобраться с монархистом-подкулачником, к тому же тайно сочувствующему бухаринско-рыковской группировке. Драженов с шумом отодвинул увесистую полку огромного дубового стола и извлёк оттуда толстую взъерошенную папку, подержал её навесу, будто, взвесил и гулко шлёпнул на стол.

— Личинский, давай последнего! – приказал он криком.

Дверь почти тут же отворилась, и вооружённый винтовкой здоровенный сержант впихнул в кабинет щуплого мужчину средних лет в разорванном и перепачканном кровью костюме. Руки у него были отведены за спину и скованы наручниками.

— Арестованный Одиольский по вашему приказу доставлен, — пробасил сержант и лёгким тычком усадил конвоируемого на стул, что стоял посреди комнаты.

— Можешь идти, Личинский, — махнул рукой «старлей», — Этот клиент у нас смирный, хлопот не доставит.

Сержант смерил взглядом Одиольского, с сожалением почесал чудовищной величины кулак и не спеша направился к выходу.

— Если что, я рядом.

Дверь закрылась. Драженов глубоко вздохнул и недовольно посмотрел на арестанта.

— Ну, и видок у вас, будто, в кабацкой драке побывали.

Одиольский бросил быстрый взгляд на следователя, который издевался мастерски и невозмутимо. Никто иной, как сам Драженов приказал накануне «слегка проработать» неслишком сговорчивого подследственного. «Слегка» – это без тяжких увечий и травм, чтобы мог самостоятельно передвигаться, говорить и ставить подпись. Одиольский молча потупил взгляд, предпочитая молчать.

— Может вас сокамерники избили? – продолжал изображать заботу и сострадание старлей, — Вы только скажите, Никанор Трофимыч, я в миг разберусь с этими подонками.

— Я в одиночке содержусь, гражданин старший лейтенант, — с трудом шевелил разбитыми губами арестованный.

Драженов изобразил удивление:

— В таком случае, что с вами произошло? Насколько я помню, вчера примерно в это же время вы покинули этот кабинет в полном здравии.

Одиольский растерялся и не знал, что ему отвечать. Он чувствовал, что следователь ведёт какую-то непонятную игру, и боялся ошибиться, сделать неверный шаг. И без того положение его было наикритическим. Если хоть одно из предъявленных ему обвинений будет доказано, то со свободой можно проститься лет на двадцать пять и это в лучшем случае.

— Может, это кто-то из здешних сотрудников позволил себе рукоприкладство? – вскричал возмущённо Драженов и приподнялся, — Я немедленно призову его к ответственности, будьте уверены, Никанор Трофимыч.

— Нет, нет, — испуганно забормотал Одиольский, — Меня никто не бил, это я сам…

— Сам? – подозрительно спросил старлей, — Каким же образом?

— Упал, — тихо придумал на ходу оправдание арестант.

— Как же вы так неосторожно, — покачал головой Драженов, — Нужно быть внимательным. Вот, — протянул он лист бумаги, — Возьмите и напишите всё очень подробно.

— Что написать? – с большой тревогой спросил Одиольский.

— Правду. Всё как было. – грозно приподнялся старший лейтенант, — Пишите: я, фамилия, имя, отчество, такого-то числа сего месяца упал совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи, — тут он ласково погладил торчавший из кобуры наган, — При следующих обстоятельствах… Берите лист бумаги, чернила, перо. Пишите. И не забудьте указать полученные при падении увечья. На лице я вижу у вас пара синяков и ссадин, нос и губы разбиты. На теле есть чего-нибудь?

— Да, несколько синяков, — поспешно ответил подследственный, торопливо царапая железным пером по бумаге, макая его без необходимости в чернильницу.

— Всё укажите, — приказал старлей, — Внизу поставьте число и подпись.

Через минуту Одиольский протянул ему требуемый документ. Написанный собственноручно. Драженов внимательно прочёл его и аккуратно положил в папку.

— Вот и порядочек. Все дела в нашем учреждении требуют строгий порядок и отчётность. Вы наверно недоумеваете, для чего мне эта бумага. Отвечу: про наше ведомство в народе ходят всяческие ужасные слухи и небылицы, дескать, в наших застенках произвол твориться, бьют арестованных, истязают и даже пытают. Обидно, но эти слухи распространяют не только враги народа и коммунистической партии, но и рядовые советские граждане.

Вот и приходится брать подобные объяснительные, чтобы избавить народный комиссариат внутренних дел от клеветы и незаслуженных нападок. Мы хоть и карающие органы, но действуем строго в рамках закона и действующей конституции, которую дал трудовому народу СССР сам товарищ Сталин. У вас ведь нет претензий к следствию?

— Нет, никаких, — поспешно заявил арестованный.

— Вот и отлично, — Драженов вновь откинулся на спинку стула, — Ну, что же, Никанор Трофимыч, поговорили о пустяках для затравки. А теперь приступим к делу. Вы признаёте предъявленные накануне обвинения?

— Нет, — слабо качнул головой Одиольский, — Тут, видимо, какая-то ошибка, гражданин старший лейтенант. Я не могу быть приверженцем оппозиционеров-антипартийцев Бухарина и Рыкова, поскольку абсолютно не знаком с их концепцией и трудами. Я признаю только линию нашей партии и товарища Сталина.

Последнюю фразу он постарался произнести патриотически и убедительно, но вышло как-то не слишком впечатляюще и правдоподобно.

— Похвально, — злобно выдохнул Драженов, — Но в деле имеются показания почти двух десятков свидетелей, которые утверждают, что вы неоднократно проводили в рабочее время тайные собрания среди неблагонадёжных социальных элементов, беспартийных и с далеко не безупречными анкетами. Во время этих сборищ вы произносили контрреволюцоиные речи, критиковали нынешнюю линию партии, нелестно отзывались о деятельности некоторых членов ЦК ВКП(б).

Имеются так же показания о пропагандировании ряда антисоветских тезисов, которые в своё время активно пытались протащить в жизнь враги народа и агенты империалистических стран Бухарин, Рыков, Томский, Угланов и им подобные. Имеются так же показания девяти свидетелей, что в вы призывали сместить партийный актив вашего конструкторского бюро, называя заслуженных коммунистов и верных сталинцев-ленинцев бюрократами и тунеядцами.

— Это было, — подтвердил с опаской Одиольский, — Этот, так называемый, актив занимается исключительно говорильней, забыв о должностных обязанностях.

— Что ж, — удовлетворённо хмыкнул следователь, — Проверим. Но не будем уклоняться от главной темы. Вы разоблачены, как ярый бухаринец-рыковец. Фактов и доказательств хватит на десятерых, в принципе ваше согласие или несогласие тут не требуется. Всё и так ясно. Но вы – не только сторонник антисоветской оппозиции, не только идейный враг советского народа и трудового крестьянства, вы ещё и ярый подкулачник.

— Да, почему же подкулачник?! – неожиданно для себя самого и старлея возмущённо вскричал арестант, — Я, между прочим, слесарь-наладчик высшего разряда, у меня техническое образование. Я никогда не был в деревне! Я – сугубо городской житель. Какой же из меня подкулачник?

— Вы активно пропагандировали вражескую позицию ярых врагов коммунизма Бухарина, Рыкова, Томского, а они, как вам будет известно, с самого начала стояли на позициях кулачества. Бухарин и его клика ещё весной двадцать восьмого года выступили против линии товарища Сталина и членов пленума. Через год в бухаринскую банду влились новые будущие враги народа, саботировавшие отмену буржуйского НЭПа. В ноябре того же года Бухарин и его правоуклонисты вновь пытались пойти против пленума и коллективизации советского сельского хозяйства. И в дальнейшем бухаринцы-рыковцы всячески вредили сельскому сектору, всячески поощряя и защищая кулачество. Вы – так же сторонник правоуклонистов, а, значит, самый, что ни на есть подкулачник. Как видите, всё просто и логично.

Драженов поднялся, поправил кобуру, демонстративно тщательно размял костяшки пальцев и смачно зевнул.

— Всё уже доказано. Может не соглашаться, протестовать, отпираться, молчать, оправдываться, выкручиваться – это ничего не изменит. Все предъявленные вам обвинения уже доказаны.

В голосе Одиольского промелькнули ноты обречённого отчаяния и непонимания:

— В таком случае, зачем вам моё признание?

— В ваших глазах я наверняка выгляжу эдаким садистом, — с притворным сожалением произнёс старший лейтенант, — Но тут вы не правы, Никанор Трофимыч, я искренне хочу вам помочь, смягчить вашу и без того незавидную участь. Только чистосердечное признание может спасти вас от неизбежной судебной кары.

— Спасти, — печально усмехнулся Одиольский, — Если всё доказано уже, то меня ничто не спасёт от высшей меры.

— Может, и так, но не забывайте, — грозно напомнил старлей, — Что советский суд – самый гуманный и справедливый суд в мире.

Одиольский впервые за всё время следствия посмел поднять на офицера НКВД  глаза и не отвести взгляд:

— Что-то этот самый гуманный в мире суд ни одного из тех, кого я знал, из осужденных по миом статьям не пощадил.

— Так-так, — теперь уже по-настоящему удивился Драженов, — Вот вы как заговорили. На советскую судебную систему вражеско-монархическую клевету наводите? Совсем страх потерял, диверсант-вредитель?

— Покойник смерти не боится, — чётко, но не громко высказал собственный афоризм-экспромт.

Драженов вскочил из-за стола и задвигался по кабинету, как нервная пантера, готовящая решительный прыжок на беззащитную жертву. Он утратил недавнюю любезность и перешёл на «ты».

— Да, я погляжу, ты смелый стал. Ну-ну. Видимо, придётся немного изменить стратегию и подход к твоей персоне, — он торопливо и нетерпеливо закурил внушительную папиросину, сделал несколько жадных затягов и вдруг почти закричал:

— Последний раз спрашиваю: будешь признание подписывать?

— Не буду, — жертва второй раз посмела прямо взглянуть в глаза номинальному палачу, — Можете позвать своего громилу, чтобы он снова избил меня. Буду держаться до конца. Я, как никак, ветеран трёх войн – и против германца приходилось в рукопашную биться, и под Царицыным дважды ранен был, и от белополяка рубец на бедре имею.

— Ты мне тут своими войнами и ранами не очень-то хвастай, — ударил кулаком по столу следователь, — В этом здании твои прежние заслуги ничего не значат! И не с таких, как ты, ордена срывали и знаки отличия. Тоже мне, герой выискался. Твоё счастье, что дело твоё требуют закрыть к завтрашнему дню, а то бы я занялся твоим армейским прошлым всерьёз, наверняка и там что-нибудь нашлось почище вредительства и антипартийной пропаганды.

Драженов утомлённо утёр пот со лба и плюхнулся на стул, который издал недовольный скрип. Старший лейтенант энергично затушил окурок и вернулся к прерванной беседе:

— Бить тебя мне некогда. Завтра утром дело с твоей подписью должно лечь на стол моего начальника. И оно ляжет туда, и непременно с твоим вензелем.

— Я не подпишу, — более уверено заявил Одиольский, — Постараюсь продержаться как можно дольше, бейте или мучайте, как это у вас принято здесь…

— Мученика из себя разыгрываешь? – свирепо прикрикнул Драженов, — Не выйдет. О тебя я рук марать не стану. Хотя мой подручный, сержант Личинский, очень хотел бы продолжить вчерашний диалог. Он был очень недоволен, что не смог в полной мере продемонстрировать свою силу и творческие способности по выбиванию необходимых признаний. Впрочем, мы и без Личинского обойдёмся. Вы ведь, если я не ошибаюсь, человек семейный, — голос следователя сделался вкрадчивым, он снова перешёл на «вы», что не предвещало ничего хорошего, — Жена у вас имеется и дети…

Арестованный с ужасом осознал, куда клонит энкавэдэшник, и почти умоляюще воскликнул:

— Мы развелись восемь месяцев назад! Она мне не жена, она бывшая…

— Бывшая или нет, какая разница, — философски заметил Драженов, — Развод – это, может быть, ловкий трюк для отвода глаз. Я думаю, что она ваш верный соратник из числа правых уклонистов-бухаринцев. Если мне не изменяет память, она водитель трамвая? Поверьте, что доказать её причастность к террористической организации подкулачников-левоэсеров мне не составит никакого труда. Более того, у меня найдётся с десяток свидетелей того, что ваша жена готовила теракт – хотела протаранить своим трамваем машину народного комиссара иностранных дел товарища Молотова.

Но вы не волнуйтесь, женщинам у нас дают высшую меру только в исключительных случаях, поэтому получит, ну, скажем, лет пятнадцать-восемьнадцать. Сейчас ей двадцать девять, так сказать, женщина в самом соку. Будет обслуживать где-нибудь на Соловецких островах или в Нарьянмарской тайге офицерский состав из числа конвойных частей. Понимаете, о чём я?

В глазах Одиольского блеснули слёзы отчаянного бессилия. Старлей радостно потёр ладошки, но до полной победы было ещё далеко.

— Конечно, я не исключаю, что ваша бывшая жена может оказаться некрасивой или неприглядной комплекции, тогда автоматически она окажется в солдатских бараках. Там уже обхождение и содержание намного хуже.

— Перестаньте, прошу вас, — в полном отчаянии прошептал подследственный, обхватив голову руками.

Драженов с видимым облегчением вздохнул. Оставалось совсем чуть-чуть и можно будет отправиться домой, поесть, выпить и завалиться спать. Необходим был завершающий акт всей этой драмы.

— Впрочем, жена для вас, может статься, действительно бывшая, — вздохнул старлей и стряхнул пепел от папиросы, упавший на китель, — В конце концов, жена – это не родственник, а лишь случайный попутчик по жизни. А вот дети – совершенно другое дело. Дети – наши ближайшие родственники, наша кровь, наше будущее, цветы нашей жизни…

Одиольский дико взглянул на своего истязателя, угадав ход его  мыслей:

— Вы…вы просто чудовище…

— Нет, — дьявольски усмехнулся офицер НКВД по особо важным делам, — Я – советский человек, хранитель карающего меча. Просто начальство торопит, срок по вашему делу истекает завтра. Не прояви вы совсем ненужное упрямство  упорство, мне бы не пришлось воздействовать столь жёстким и радикальным способом. Ну, довольно трепаться о пустом. Вам лишь скажу напоследок – будете упорствовать, обе дочки вместе с матерью отправятся в тундру крайнего севера, — следователь придвинул несколько исписанных листов к арестанту, — Подписывай.

— Если подставлю подпись, где гарантия, что вы не арестуете мою жену через несколько дней? – спросил Одиольский.

— Завтра дело уйдёт в судопроизводство. У меня нет никакого желания после ворошить его и что-то копать, без того забот достаточно, — заверил Драженов.

Одиольский быстро и размашисто расписался на всех листах. Старший лейтенант придирчиво осмотрел записи протоколов допросов и чистосердечного признания, затем убрал их в папку.

— Вот так бы и давно. Поверьте, Никанор Трофимыч, у нас и не такие орехи раскалывались. Мой вам совет на будущее, если уж доведётся вновь оказаться в подобной ситуации, не перечьте, не артачьтесь, всё равно вас перемелют и выбьют требуемые показания. Ну, а теперь прощайте. Спокойной ночи. Сержант!

Личинский буквально ввалился вы кабинет в надежде, что понадобились его услуги внештатного боксёра и вышибалы.

— В камеру, — приказал ему Драженов.

Конвоир был явно разочарован развитием событий. На всякий случай всё же он спросил:

— По душам с этим врагом трудового народа и сталинского крестьянства поговорить не требуется?

— Нет, — махнул рукой следователь, — Мы нашли с ним общий язык  пришли к взаимопониманию. Я же говорил, что клиент смирный. В камеру его.

II

Драженов пришёл к себе домой ближе к полуночи. Он знал, что соседи наверняка не спят, во всяком случае, большая их часть. Однако они всегда затихали и исчезали за дверями своих комнат, едва офицер НКВД переступал порог коммуналки. Такое положение дел абсолютно устраивало старшего лейтенанта. Ему льстили панический страх и благоговейный трепет, который он внушал соседям. Явное пресмыкание и покорное раболепие ок всему избавляло его от типичных бытовых неудобств присущих коммунальным квартирам.

Никто не смел беспокоить «старлея», если он дольше обычного занимал ванную комнату или туалет. Его стол на кухне стоял на самом лучшем месте, загромождая непомерную площадь. Соседи, чьи комнаты непосредственно примыкали, к стенам апартаментов следователя, вели себя настолько тихо, что ни разу не было слышно их голосов, разговоров или других посторонних шумов. Если у Драженова был выходной, и он находился в квартире, то всяческая жизнь в ней замирала, а движения приостанавливались.

Вот и сегодня при подходе к подъезду старший лейтенант видел, что в окнах соседей горит свет, в комнатах и на кухне заметны перемещения и движение. Однако едва следователь оказался в коридоре, как свет во всех помещениях разом погас, и все звуки моментально стихли. Драженов лишь самодовольно усмехнулся. Впрочем, расслабляться не следовало. Вся эта покорность и боязливость не должна вводить в заблуждение. Уж кто-кто, а он-то знал, как опасны во такие коммунальные тихие законопослушные советские граждане.

Ежедневно тысячи доносов, рапортов, докладов и анонимок из таких вот внешне благополучных квартир ложились на столы следственных отделов НКВД всех рангов и калибров. Сотни доносчиков посылали свои наветы и кляузы с наивными пометками «лично тов. Сталину» или «только в собственные руки наркому внутренних дел тов. Ягоде».

«Стучали» все и всюду: от воспитанников младших классов до престарелых академиков. В учебных и лечебных заведениях, дома и на работе, в магазинах и музеях, на фабриках и заводах, в милиции и в армии, даже на кладбищах и в психиатрических лечебницах – всюду действовали сотни невидимых профессиональных и начинающих, добровольных и насильно завербованных «стукачей-осведомителей». Драженов ничуть не сомневался, что и в его квартире отыщется парочка-другая доносчиков.

Бережёного Бог бережёт. Да, у ярого атеиста и палача-чекиста в жизни эта пословица давно стала главным девизом. В случае умело сфабрикованного поклёпа и его – старшего следователя НКВД никто не пожалеет. За форму и петлицы со знаками отличия госбезопасности спрос в двойне, поэтому Драженов с соседями по коммуналке держался снисходительно-приветливо, иногда подчёркнуто-вежливо, исходя из ситуации.

Но никогда не позволял себе презрения или иного необходительного обращения. Соседи его, конечно, люди маленькие, даже очень маленькие. Но нет никого  опаснее, чем обиженного и уязвлённого маленького человека. Особенно если он обладает сверхразвитыми амбициями и чувством собственного достоинства.

Драженов всегда был начеку при общении с соседями. О работе и личной жизни ни слова. Ни каких разговоров о политике и экономике. При любой возможности он показывался на глаза с газетой «Правда» или «Известия». В запасе имел свежие цитаты из последних речей Сталина или постановлений ЦК ВКП(б), которые при первом удобном случае пускал в ход. Никогда следователь не позволял себе появляться в нетрезвом виде прилюдно.

Драженов очень устал сегодня, поэтому наспех умылся и отправился на кухню. Готовить он не любил и не умел. Поэтому при возможности покупал что-нибудь в столовой на служебные карточки. Сегодня даже не было сил на то, чтобы разогреть импровизированный холостяцкий ужин. Вся энергия уходила на исполнение служебных обязанностей. Голод, однако, удалось утолить вполне. Убрав за собой, он отправился спать.

Дверь комнаты почти бесшумно отворилась. Драженов регулярно смазывал петли, чтобы иметь возможность по возможности незаметно выходить и входить, дабы иметь в запасе элемент внезапности и держать в страхе-напряжении соседей. В комнате вешалка, стол, старый шкаф, два стула, дореволюционная кровать и зеркало – вот и вся обстановка.

Зато на самом видном месте портреты вождей и героев революции, написанные художником, что проходил по делу, как анархист-зиновьевец причастный к убийству товарища Кирова. Жаль отличный был портретист. Расстреляли. На память для отдела он оставил два десятка портретов Ленина, Сталина, Калинина, Кагановича и красных командармов. Рисовал по памяти в камере.

Сам Ягода разрешил эти картины в управлении повесить, хотя кто-то предложил их сжечь, дескать, враг народа же рисовал. А нарком ему прямо в лоб и выдал, что если смелый, то сам сожги портрет вождя и учителя трудового народа, всесоюзного старосты и героев революции. Сначала портреты в управлении висели, затем их на литографии поменяли. Как-то Драженов написал рапорт на материальную помощь, просил денег на покупку бюстов вождей революции и портретов выдающихся коммунистов. Денег молодому лейтенанту до крайности бедному не выдали, зато разрешили со склада выдать уже ненужные картины.

Вот и висят они, что называется, на красном и почётном месте. Только вот галерея эта за последнее время сильно поредела. Увы, но герои – революционеры, красные прославленные командиры и члены ЦК ВКП(б) всё чаще оказывались врагами народа, шпионами, диверсантами, вредителями и прочими классовыми противниками. их портреты спешно изымались и уничтожались. Хорошо, что по долгу службы Драженов успевал заранее узнавать, кто из «сильных мира сего» низвергнут, кто вот-вот подвергнется подобной участи. Следователь усмехнулся, если так и дальше пойдёт дело, то скоро кроме Сталина и Ленина никого не останется на его голых стенах.

Обычно «старлей» редко позволял себе «пропустить сто грамм после работы». Но в последнее время из-за работы на износ и чудовищной усталости он всё чаще и чаще прикладывался к водочке. Пил тайно в полной темноте и исключительно в одиночестве. Во-первых, никто не должен видеть его при употреблении «зелёного змия»; во-вторых, алкоголь имеет свойство развязывать язык, что при нынешних временах равносильно добровольному самодоносу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Только будучи при исполнении и с разрешения начальства, на задании Драженов пил открыто, не боясь последствий, опаивая собеседника, чтобы выудить у того необходимые сведения.

Следователь по особо важным делам погасил свет, быстро разделся и осторожно без звука извлёк из заначки заветную бутылку водки со стопкой. Так же тихо он наполнил посудину до краёв и одним залпом осушил. Закуски ему не требовалось. По русскому обычаю старший лейтенант «занюхал ладонью». Ему сразу похорошело. По телу разлилась приятная теплота, в голове зашумело, исчезло напряжение, проблемы и переживания куда-то отступили на второй план.

Драженов решил принять ещё одну дозу замечательной водочки. Вновь стопка была наполнена до краёв и вновь осушена залпом. Затаив дыхание и после осторожно выдохнув старший лейтенант окончательно поплыл. Обычно его рабочая доза равнялась трёмстам граммам сорока градусного зелья, но постоянная усталость и хроническое недосыпание сделали на этот раз своё дело. За всю жизнь старлей напивался раз пять, не больше. Это было ещё до службы в НКВД.

Похмелье у него протекало мучительно и долго, поэтому следователь за последние семь лет ни разу не перебирал предельно допустимую норму. Но не только похмельного синдрома боялся Драженов. Он не мог допустить даже секундного забвения, а при опьянении с ним всегда случались провалы в памяти. Иногда запоминались почти все события предшествовавшие забвению, иногда память присутствовала частично, но пару раз старлей не помнил абсолютно ничего.

Через него прошла не одна сотня дел, возбуждённая и основанная на доносах, написанных после всевозможных застолий и всяческих посиделок, в ходе которых употреблялось чрезмерное количество алкоголя. Пьют близкие или родные люди, по душам за жизнь беседуют на самые, казалось бы, невинные и нейтральные темы, а на утро бац – все участники попойки друг на друга бумаги строчат в народный комиссариат внутренних дел.

Именно поэтому Драженов предпочитал пить только в одиночестве и только небольшие порции алкоголя. Если уж под давлением обстоятельств приходилось употреблять на людях, то он старался молчать вплоть од полной немоты. Молчание – золото. Этот девиз так же составлял часть жизненного кредо старшего лейтенанта.

Однако сегодня он не смог контролировать свою толерантность к зелёному змию. Драженов изрядно захмелел, но не осознавал этого обстоятельства. Следователь взглянул на бутылку сквозь лунный свет. В ней оставалось жидкости совсем чуть-чуть на донышке. Оставлять на завтра не солидно. Всё равно придётся покупать новую. Поэтому лучше добить остатки, чтобы совсем стало хорошо и спалось превосходно.

«Старлей» сцедил остатки водки до последней капли, смакуя медленно выпил их и, пьяно качаясь, подошёл к окошку и выбросил в форточку пустую бутылку. Его не заботило, что она может на кого-нибудь упасть. Послышался звон разбитого стекла. Драженов глупо усмехнулся, махнул рукой и плюхнулся на кровать, её металлические пружины жалобно задребезжали, заскрипели и заходили ходуном. Пьяный чекист уснул в тот момент, когда голова его едва прикоснулась к подушке.

Ему снился страшный сон. Это был кошмар из кошмаров. Драженов находился в своём рабочем кабинете. Он был всклочен, не брит и без свежего подворотничка. Хуже того на нём был мятый китель и сапоги, нечищеные и непомерно большие. Галифе не было. «Старлей» с ужасом вместо них обнаружил семейные трусы не первой свежести.

— Как вам не стыдно, товарищ лейтенант госбезопасности, находиться на рабочем месте в таком антисоветском виде! – послышался за спиной старческий укоризненный голос.

Драженов медленно обернулся и увидел, как ожившая фотография Михаила Ивановича Калинина грозит ему пальцем.

— Я, между прочим, старший лейтенант! – возмутился следователь по особо важным делам и топнул ногой, вызвав оглушительное эхо.

— Тем более, — вновь покачал длиннющим сморщенным пальцем с нестриженым ногтем всесоюзный староста.

Драженов пришёл в неописуемую ярость:

— Кто ты такой, чтобы мне делать замечания? В этом кабинете я главный понял ты, козёл седовласый!

Михаил Иванович громко по-детски заплакал, теребя козлиную бородку – предмет своей тайной гордости:

— Моя борода – это символ нашего социалистического государства! Такой же символ, как мавзолей с телом Ленина или Красная площадь, а может,  поважнее будет.

Драженов, однако, был непреклонен:

— Ну, ты и хватил. Да, твоя козлиная бородёнка – это просто мочало.

Всесоюзный староста окончательно разрыдался:

— Иосиф, Иосиф! Меня тут обижают и дразнят!

Тут неожиданно ожил гигантский портрет вождя и учителя всех времён и народов. С кавказским акцентом он произнёс:

— Ви что сэбэ позваляэте, товарищ? На партию замахнулись?

Драженову не понравился тон товарища Сталина:

— Ты, конопатый, не особенно шуми тут, не в кремле находишься. Здесь моя вотчина. Вопросы тут задаю я, и говорят тут только с моего разрешения.

— Я из тэбя мингрельский щащлик сдэлаю и кахетинской аджикой намажу, — обидчиво заявил портрет Сталина, — Ти партию нэ уважаешь и старших, а это грэх.

— Слушай, ты, грузинская морда, — в свою очередь кулаком пригрозил вождю Драженов, — Сначала по-русски научись, как следует говорить, сколько лет уже в Москве зад свой квасишь. Тут тебе не Тифлиское нагорье. Раз у нас, у русских живёшь, раз мы тебя вождём выбрали, то будь добр, изъясняться правильно.

— Ах, ти малчышка, — Сталин попытался протянуть свои руки к старшему лейтенанту, но не достал, — Я лично принэсу на твою могилу двэ гвоздики!

— Слушай, конопатый, — вдруг заметил чекист, — А ведь у тебя одна рука короче другой. Вот почему ты её в кармане всегда прячешь! И вообще, товарищ Сталин, вы весь какой-то старый, облезлый, маленький, как карлик, запашок от вас отвратный. Пора вас переизбирать.

В дело опять вмешался Калинин:

— Я же тебе говорил Иосиф Виссарионович, что он дразнится.

— Ох, и надоели же вы мне! – долбанул изо всех сил по столу кулаком Драженов, — Охрана! Охрана, вашу мать! А, ну, унесите этих старых пердунов из моего кабинета. В сортир их обоих, а Сталина этого конопатого в унитаз засуньте, там самое ему место!

На зов старлея, однако, никто не явился. Тогда он сам, проявив необыкновенную прыгучесть и ловкость, начал сбрасывать на пол портреты и литографии, топча их нечищеными сапогами сорок шестого размера и жутко матерясь…

III

Очнулся Драженов на полу, холодном и некрашеном. Сердце бешено колотилось сразу в нескольких местах: в левом боку, в горле и в голове. Частота дыхательных движений была такова, как будто он пробежал марафонскую дистанцию с новым мировым рекордом. Во рту всё пересохло. Тело колотила сильнейшая дрожь. Лишь спустя минуту он осознал, что всё недавно пережитое было только сном. От этой мысли сразу наступило облегчение и физическое, и душевное. Сердце забилось только в положенном месте, дыхание приходило в норму, дрожь уменьшилась.

Стоп! Он кричал во сне и соседи наверняка всё слышали! В голове вновь всё спуталось и перемешалось, опять заколотилось сердце в бешеном ритме. Он, старший следователь НКВД по особо важным делам, напился и вслух ночью озвучил такое, что даже самый ярый враг Советского Союза себе не позволит. Ничего страшнее и хуже быть на этом свете не может! это конец. Конец всему и жизни, и карьере…

А может, всё-таки не кричал? Просто заворочался во сне, приснился дурной сон, упал нечаянно… Возможно. Но в своём треклятом Драженов именно кричал в те самые моменты, когда поносил, страшно сказать и подумать, самого товарища Сталина и всесоюзного старосту Калинина. Где гарантия, что он не высказал всё это? Где гарантия, что кто-нибудь не услышал все эти высказывания в адрес первых лиц государства? Старшему лейтенанту показалось, что его соседи в полном составе уже в спешке макают перья в чернильницы и усердно строчат на него доносы.

Впервые в жизни старлеем овладела паника, безотчётный ужас и полная несостоятельность. Он едва не закричал от отчаяния. Ценой неимоверных усилий ему удалось взять себя в руки. Драженов беспощадно и матерно обругал себя и своё пристрастие к выпивке последними словами, два слово никогда более ни капли по собственной воле не употреблять.

Но всё это было запоздалыми мерами и ненужными, малоуспокоительными отговорками. Факт оставался фактом: он кричал во сне, и его могли услышать. Вероятность этого была не меньше шестидесяти процентов. Но дело даже не в цифрах, в подобной ситуации всего один процент, какая-то его десятая или сотая часть становились смертельным приговором.

Что же делать? Если хоть одну фразу кто-то услышал, Драженову не жить. Ни за что не отмажешься от подобного обвинения, даже слушать не станут, сразу к стенке поставят и это в самом лучшем случае. О худших вариантах развития событий и думать не хотелось. Пойти посмотреть, не горит ли у кого из соседей в комнате свет, чтобы точно знать, кто спит, а кто нет.

Глупо! Отсутствие признаков бодрствования – не стопроцентный факт, что обитатель не слышал. Настоящий «стукач» сразу не кинется к письменному столу, а всё хорошенечко обмозгует, прикинет, от себя чего-нибудь прибавит, а  утром быстренько изложит всё на бумаге. Во всяком случае, Драженов поступил бы именно так на месте доносчика.

А что если нанести удар первым? Это, значит, устранить всех потенциальных лиц, что могли услышать его. Это – убийство, и причём не единичное. За такое тоже к стенке ставят или огромный срок дают, сидеть четверть века в компании уголовников ни чуть не лучше, чем пулю в висок от своих коллег.

А может, всё-таки показалось? Он не кричал наяву, только лишь во сне. Успокоиться, лечь спать, а утром всё позабудется…Да, и потом всю оставшуюся жизнь провести в страхе и ожидании визита оперуполномоченных НКВД, бояться каждого скрипа, стука и звука шагов. Ну, уж нет.

Был у Драженова такой «клиент» дворянского происхождения из учёных, преподавал в институте физику, опытами по электричеству занимался. В партии состоял, от родителей-эмигрантов отрёкся, вёл незапятнанную советскую жизнь. Но вот арестовали его брата с женой – на белополяков шпионили, сестру двоюродную, что сожительствовала с племянником бывшего депутата царской государственной думы, тётку за монархическое мировоззрение, многих коллег и друзей за шпионаж или вредительство.

Учёный этот почти полгода после этих событий ежедневно и ежечасно ожидал собственного ареста. А за ним всё не шли. Он от стука в дверь подскакивал и трясся, когда его вызывали в деканат или к начальнику едва живой шёл, ожидая увидеть в кабинете пару-тройку чекистов. Всюду он с собой таскал уже собранный сидор с теплыми вещами и сухарями, чтобы не тратить время на сборы.

Когда наконец-то за ним пришли, он плакал от радости и чуть ли не плясал, руки целовал энкавэдэшникам за то, что избавили его от нестерпимых мук. Устал бояться и вечно ожидать. На допросах всё сразу подписал, не читая, сказал, что с радостью ещё что-нибудь готов взять на себя. Этот физик даже в зале суда был счастлив, когда его к высшей мере приговорили. Во время последнего слова он сказал: «Какое счастье, что всё наконец-то закончилось…»

Драженов не хотел себе подобной участи. Да, и показательных судов теперь нет с предоставлением последнего слова. У НКВД работы выше крыши. Весь процесс ведут двойки-тройки, безграмотные и некомпетентные пролетарии-палачи наедине с подсудимым выносят уже заранее подготовленный смертельный приговор. Ни каких тебе адвокатов, зрителей, апелляций и обжалований. Все заседание длится не более четверти часа. Подобную систему успешно запустил в действие бывший нарком Вышинский, который в скором времени и сам оказался врагом народа и шпионом многих империалистических государств. Сам на своей шкуре изменника и испытал эффективное действие этого отлаженного механизма.

Итак, если хочешь остаться в живых, то придётся идти на преступление. Драженов немного успокоился и пришёл в себя. Он ещё поборется за своё будущее. Плевать на последствия, хуже расстрела всё равно ничего не грозит, а если дело выгорит, то можно будет вернуться к нормальному существованию. Игра стоит свеч.

Прежде всего, необходимо определить круг лиц подлежащих устранению в обязательном порядке и лиц условно опасных. Комната у Драженова угловая и граничит с двумя соседскими. Слева за стеной, там, где как раз и находится кровать, проживают Токофеевы – муж, жена и двое детей. Последние находятся в пионерском лагере. Это очень хорошо, не придётся брать на душу детские жизни. Ну, а чета Токофеевых – Анатолий Семёнович и Алла Мартыновна, как наиболее вероятные претенденты, имевшие все шансы слышать откровения старшего лейтенанта, увы, должны покинуть этот мир.

Противоположная от окна стена примыкала к комнате столяра-плотника Рыбакова. Он тоже мог слышать всё или отрывок, что вполне достаточно. Ну, что ж и Рыбаков проводит свою последнюю ночь в этой жизни.

Три обязательные жертвы уже есть. Кто ещё мог слышать? Старая акушерка Кислотская, что живёт в самом дальнем конце коридора. Она вечно жалуется на бессонницу и бродит по ночам, то воды попить на кухню, то в туалет, а то и сама не знает зачем. А если во время этих ночных блужданий старуха подслушивает у чужих дверей? Вполне возможно. Среди «стукачей» попадались лица вполне преклонного возраста, далеко за семьдесят и восемьдесят. Возраст хорошая маскировка на стариков и старушек вряд ли кто грешить станет. Да, мадам Кислотская, придётся и вами заняться.

Кто ещё остался? Инженер Заводидзе сегодня в ночную смену. Семья Плуганских в полном составе уехали в отпуск к родственникам куда-то под Киев. Конечно, на всякий случай Драженов проверит их комнаты, отмычки хорошие имеются. Нужно абсолютно точно знать, что данные соседи действительно уехали.

Есть ещё одна обитательница коммуналки, которая находится сейчас в своей комнате – Спичкина Галина Аркадьевна. Но её в расчёт можно не принимать. Уже более двадцати лет она ничего не слышит, в молодости попала под немецкую бомбёжку во время империалистической войны, взрывной волной порвало обе перепонки барабанные. Абсолютная глухота.

Драженов сам лично неоднократно проверял: то кричал из-за спины внезапно, то звуки какие-нибудь над самым ухом производил, то обзывался. Ни разу не дёрнулась и не оглянулась Спичкина. Медицинская карта так же не вызывала подозрений. Глупо, гадко и пошло подозревать инвалида в притворстве? А как же иначе? Враг – он не дремлет, под разными личинами скрывается.

До утра не так уж много времени остаётся. Пора подводить итоги и выстраивать тактику дальнейших мер по нейтрализации контингента, способного на донос. Несомненной ликвидации подлежали четверо: супруги Токофеевы, Рыбаков и Кислотская. Убрать их необходимо до начала рабочего дня, без какого-либо шума, не оставляя следов. Наверняка по каждому из случаев смерти будет проведено предварительное следствие. Чем меньше будет фактов, свидетельствующих за насильственную смерть, тем менее тщательным оно окажется.

Убийство или насильственную смерть можно замаскировать под несчастный случай, внезапный приступ болезни, самоубийство или преступление, следы которого явно укажут на другого человека. Четыре несчастных случая за одну ночь в одной квартире сразу привлекут внимание к Драженову и Спичкиной, поскольку более никого не останется в живых из свидетелей, у остальных железное алиби. Больных в доме нет, почти всем и сорока нет. Стоп!

Мадам Кислотская уже в преклонном возрасте. То, что у неё не имеется хронических заболеваний, вовсе не означает, что она не может скончаться по причине плохого здоровья. Драженов уже понял, как он отправит старушку на тот свет. Приятель старлея фармацевт по образованию работал при секретной лаборатории НКВД, где производились и испытывались всевозможные яды.

Однажды следователь напоил своего друга и тот под парами алкоголя многое рассказал следователю по особо важным делам. Ведущий сотрудник лаборатории в пьяном угаре похвалялся, что лично изобрёл такой состав, что нескольких крупинок его хватит для инфаркта или остановки сердца в течение получаса у абсолютно здорового человека. Своё изобретение отравитель не спешил обнародовать и хранил дома в стеклянном бутыльке. Драженов отсыпал немного отравы «на всякий случай», когда фармацевт-чекист уснул пьяным и беспробудным сном. Похоже, этот случай настал.

Драженов не мог не похвалить себя за находчивость. Вообще-то он не собирался никого травить, яд был нужен ему в качестве вещественного доказательства, да была мысль у старшего лейтенанта заложить приятеля, мол, изобрёл снадобье убойное, а от начальства утаил. А зачем, спрашивается? Уж не для диверсии против высших чинов и руководителей партии и трудового народа? Слишком много дел на Драженова свалилось, всё не успевал он рапорт написать. И хорошо, что не успел. Отрава у него по-прежнему в тайнике находилась.

Что ж, прощай, мадам Кислотская. Старлей бесшумно выскользнул из своей комнаты и тенью пробрался на кухню. По пути он тщательно приглядывался, нет ли где света у соседей. Света ни у кого не было. Не было никаких движений или звуков. Чекист насыпал смертельный яд в чайник бывшей акушерки, в её миску со щами, в солонку, в кадушку с квашеной капустой. Встанет старушка ночью воды попить или утром завтракать начнёт и…

А что если и остальным подсыпать? Нет, в естественную смерть старухи поверят однозначно (яд следов, по словам приятеля, не оставляет, ну, разве на пару-тройку часов, аккурат к вскрытию ничего не найдут, если искать вздумают), а вот три молодых покойника с признаками инфаркта из одной квартиры – это перебор.

Итак, Кислотская уже считай на том свете. Остались ещё трое. Без мокрухи тут не обойтись. Пистолет исключается – ночью звук выстрелов будет отчётливо слышен, да и вычислить табельное оружие Драженова будет довольно просто, только попадись под подозрение. А если издали? Подкараулить перед работой и всадить несколько пуль? Исключается.

Рыбаков и Токофеевы – все работают в разных местах и ходят в разное время туда разними дорогами. Всех одновременно не выследишь. Убойная дальность нагана не более ста двадцати метров. Обязательно кто-нибудь увидит и уж точно услышит. К тому же Драженов – стрелок неважный, вечно нагоняи от начальства за огневую подготовку получает. Опять же патроны как-то надо списать, да и утром необходимо у начальства быть с отчётом. А алиби где взять? Нет, слежка, засада и пальба на улице не годятся.

Несчастный случай? Очень было бы не плохо, но где ж его взять. Нужна трагедия и неприменно со смертельным исходом. Гибель под колёсами автомобиля очень бы подошла. Но у старлея нет машины, да и не стал бы он своё авто в криминал впутывать. Можно, конечно, толкнуть незаметно, но для этого необходима слежка и удобное место без свидетелей. Времени на проработку деталей нет совсем.

Тогда что? Самоубийство. Так, Рыбаков живёт один, частенько выпивает. С такими иногда случается что-нибудь: вешаются или из окна падают, стреляются у кого оружие есть. Повешение… Зайти к столяру, оглушить, а потом в петлю всунуть. Подобные трюки нередко практиковались в работе НКВД. Но действовать нужно без всякого шума, чтобы не вспугнуть остальных. Драженову очень понравилась мысль о падении из окна, этаж подходящий – четвёртый.

Рыбакова он сбросит в самом конце. На падение сбегутся люди, хоть и ночь, а всё равно найдутся нежелательные свидетели, шум и возню поднимут. Ну, что теперь проблема номер один – супружеская чета Токофеевых. Отравить их не получится, все продукты они на ночь в свою комнату относят, как впрочем, и вещи. Боязливые и бережливые. Ведут правильный советский образ жизни.

Таких тихо ликвидировать не выйдет. Наверняка заперлись на ночь. Придётся отмычкой в комнату путь прокладывать. А дальше? Пистолет отпадает. Нож? А что: быстро, эффективно и бесшумно. Двоих за раз уложить. Не всякому под силу, но Драженов сможет. Жить захочешь и не такие фортели выкинешь.

Выходит, придётся орудовать ножом. Зарезать этих слизняков-тихонь дело не сложное, куда проблематичней при этом от себя подозрения отвести, точнее, сделать так, чтобы они вообще на старлея не падали. Нужен мотив убийства и козёл отпущения, то есть преступник.

Рыбаков! Напился до белой горячки, ворвался к соседям и обоих порешил. Мотив банальный и вполне подходящий. Но есть одна загвоздка: неясно, пил ли сегодня плотник-столяр, если пил, то сколько. Могло статься, что употреблённого количества не хватит для этой версии. Ах, жаль, что нет больше у Драженова выпивки, насильно бы заставил выпить и всего делов-то. Вполне вероятно, что у Рыбакова нет алкоголя, и он не пил. Рисковать старлей не мог, нужно действовать только наверняка. Тупик.

Неразрешимых ситуаций не бывает – эту истину старший следователь НКВД по особо важным делам познал давно. Если пасьянс не сходится из-за одной карты, то всегда можно перетасовать колоду и сделать новый расклад. И что в таком случае выходит? Из окна выбрасывается Токофеев, а Рыбаков и Токофеева гибнут от ножа. Точно! Гениально и просто! Эх, если бы знали про его смекалку и сообразительность в комиссариате, то давно бы повысили в звании или хотя бы премию выписали.

Окончательный план старшего лейтенанта был таков: сначала обезвредить Рыбакова, затем ворваться к Токофеевым, жену сразу прикончить, муженька оглоушить. Далее в их комнату притащить столяра-плотника и прибить, бросив на супружескую кровать, и в конце драмы выкинуть из окна Токофеева.

Выглядеть это будет так: Токофеев А.С., вернувшись неожиданно домой, застал жену с любовником – соседом по квартире. В припадке ревности муж ножом убивает и супругу, и её ухажёра, а затем в порыве отчаяния заканчивает жизнь самоубийством. К моменту начала следствия в живых останутся только два свидетеля: глухая соседка и Драженов, первая ничего подтвердить или оправергнуть не сможет, вряд ли она вообще чем-то сможет помочь милиции. А вот «старлей» покажет, что в эту ночь Токофеева дома не было, ещё он сообщит, что между Токофеевой и Рыбаковым явно была интимная связь. Остальные соседи никак не смогут испортить версию Драженова, эти трусы станут помалкивать при встрече с правоохранительными органами, чтобы себе не навредить.

Уже третий час ночи. Пора от мыслей перейти к делу. Драженов быстро и тихо оделся в старый спортивный костюм, который давно собирался выкинуть. Теперь он пригодился, как нельзя к стати. Придётся дважды применять нож, вполне вероятно, что запачкается кровью. После старший лейтенант выбросит эту одежду, точнее надёжно спрячет или сожжёт.

Следователь так же надел перчатки, чтобы случайно не оставить отпечатков или не порезаться. Приготовил он и наган, две верёвки и пару тряпок. Ножом разживётся позже у Токофеева. А то, что же получится? Муж-ревнивец пришил жену ножом офицера НКВД? Всё и всегда нужно продумывать до мелочей, именно на мелочах и заваливаются большинство преступников.

Ну, что же, за дело. Бесшумной тенью Драженов выскользнул в коридор. Никого. Теперь отмычками (их он достал у знакомого участкового, точнее украл, когда младший лейтенант милиции напился до потери сознания и памяти) предстояло по возможности тихо и быстро открыть замок двери комнаты Рыбакова, и обезвредить этого тихоню-алкаша. Конечно, лучше было бы смазать замочную скважину и петли двери маслом, но где же его взять ночью.

Отмычки сработали отлично. Точно, тихо и быстро отперев замок. Драженову показалось, что раздался страшнейший металлический скрежет, до предела напряжены были нервы старшего лейтенанта. Дверь отворилась почти без шума, но взломщику показалось, что петли заскрипели неимоверно громко. Фонарь с улицы светил прямо в окно, и в комнате было светло.

Драженов гигантским прыжком подскочил к кровати соседа, который спал в развалку на спине. В воздухе улавливался запах портвейна. Всё-таки пил, но не достаточно. Правильно поступил старлей, выбрав данный вариант нейтрализации соседей. Он секунду приглядывался к спящему, а затем, зажав тому рот, нанёс мощный удар в область сердца, потом в живот и, наконец, ударил ребром ладони по шее. Рыбаков так и не понял, что случилось. Сознание его покинуло во сне.

Старший лейтенант сделал из тряпки кляп и всунул ему в рот плотнику-столяру, затем быстро и профессионально связал жертву. Первый этап операции завершён. Теперь короткий отдых и преступать ко второму. Незаметно проникнуть к Токофеевым не удастся. Это не пьянчужка Рыбаков. Эти спят чутким сном. Значит, необходимо быстро ворваться в их комнату и там действовать ещё более стремительно. Вся ставка на скорость и внезапность.

Вновь в коридоре никого. Это хорошо. Отмычки вошли в замочную скважину двери Токофеевых. Пальцы следователя НКВД дрожали. Он собрался мыслями и силами. Ну, вперёд. Дверь решительно распахнулась. Свет в комнату проникал слабый и сквозь шторы, но и этого было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. От напряжения и волнения у преступника зрение сделалось почти, как у кошки. Драженов стремительно подбежал к постели супругов и двумя чудовищными ударами в висок вырубил обоих.

Тут же он рывками и с треском сорвал с Токофеевой нижнее бельё. Даже в экстренной ситуации Драженов отметил, что тридцатилетняя соседка очень хороша. Но любоваться прелестями времени не было, более того цель визита «старлея» была прямо противоположной. Он пошарил по столу и наткнулся на кухонный нож. Без каких либо колебаний или раздумий преступник вонзил лезвие прямо в обнаженное тело женщины. Удар пришёлся почти в область сердца.

Теперь предстояло заняться Токофеевым. Ему так же в рот всунули кляп и крепко связали. Ну, вот вроде и конец второго этапа. Драженов внимательно пригляделся к убитой, несколько раз убедившись, что соседка не дышит и не подаёт признаков жизни. Токофеева Алла Мартыновна была мертва.

Короткая пауза и последует третий этап. Перенос связанного тела Рыбакова прошёл незаметно и тихо. Плотника-столяра уложили на кровать рядом с убитой соседкой, развязали и пригвоздили к чужому, уже окровавленному матрасу, ножом с запёкшейся кровью. Рыбаков был без сознания, он так и не пришёл в себя после мастерских нокаутирующих ударов чекиста. Драженов положил на стул рядом с кроватью одежду столяра-плотника, а то, что же получается он на свидание пришёл в одних трусах?

Дело близилось к концу. Оставалось разобраться с Токофеевым. Развязать и отправить в свободный полёт. Стоп! А если он не разобьётся насмерть? Бывали же случаи, когда люди падали и не с таких больших высот, но оставались живыми. Тут нужно действовать только наверняка. Токофеев не должен выжить после падения. Драженов соображал почти моментально. Придётся применить остатки сердечной отравы. Для этого он вернулся в свою комнату, размешал в стакане с водой убойную дозу яда и вернулся в жилище Токофеевых.

Стоп! Только теперь Драженов осознал, что Токофеев в трусах и майке. Получается либо он дома был, либо пришёл с улицы в таком виде. Его необходимо одеть. Но как? Развязать, значит, предоставить шанс для побега, сопротивления, поднятия шума. Но одевать мёртвого – это ещё большая заморочка. Впрочем, выхода нет: чтобы одеваться, нужны свободные руки и ноги. Драженов лучше провозится с мертвецом пару часов, чем рискнёт развязать Токофеева.

Старший лейтенант недовольно вздохнул и принялся за дело: вынул кляп изо рта соседа, который всё ещё толком не пришёл в себя, зажал ему ноздри, а когда тот рефлекторно раскрыл челюсти, начал лить ему в горло воду с размешанным сердечным ядом. Токофеев кашлял, давился, Отплёвывал, но всё принял в себя всё содержимое стакана. Драженов вставил ему снова кляп и осторожно вышел.

Он тщательно промыл на кухне стакан и отнёс его в свою комнату. Далее следователь ещё раз спокойно и внимательно осмотрел комнату Рыбакова, нашёл его ключи и запер ими дверь. Связку из нескольких ключей он положил в брючный карман штанов столяра-плотника, что лежали теперь в комнате Токофеевых. Далее старлей аккуратно вытащил из тела Рыбакова орудие убийства и вложил его в ладонь Токофеева, прижав посильнее пальцы, чтобы остались хорошие отпечатки. Затем Драженов так же аккуратно отбросил нож, держа рукоятку двумя вытянутыми пальцами в перчатке.

Тем временем по телу Токофеева пробежала серия судорог, он захрипел и задёргался, засучил ногами, а после затих. Старший лейтенант обследовал тело соседа и убедился, что тот скончался. Теперь предстояла нудная, немного мерзкая и ответственная работа – одеть покойника в костюм, напялить на него носки и обувь. Токофеев должен выглядеть так, как будто он находился вне дома и внезапно застал жену с любовником.

К делу. Время поджимает. Одевание мертвецов – дело небыстрое. Пятьдесят две минуты потребовалось на это чёрное занятие. Ничего, лучше потратить несколько лишних минут теперь, чем из-за торопливости потерять месяцы и годы жизни. Драженов придирчиво осмотрел покойника: всё превосходно, почти, как жених.

К великому и нескрываемому облегчению «старлея» оставался лишь последний акт драмы. Он собрал вещи убитой, верёвки, кляпы, развязал Токофеева, открыл окно, убедился, Что на улице и в домах напротив никого нет, а затем быстрым и мощным движением вытолкнул вниз тело соседа. Даже если вскрытие покажет, что Токофеев скончался от инфаркта, то в этом нет ничего странного – от переживаний и испуга при падении скончаться может и сорокалетний мужчина.

Драженов оставил дверь в комнату Токофеевых незапертой и удалился в свою. Дело сделано. Он разделся, убрав мешок одежду и перчатки, а так же стакан и остатки отравы, там же находились кляпы, вещи и верёвки – всё это следователь выбросит завтра утром в каком-нибудь отдалённом районе, для этого придётся выйти на час раньше из дома. Всё, а теперь спать, на сон осталось уже менее двух часов. Силы завтра понадобятся…

IV

Выходя утром из квартиры, Драженов пребывал в неплохом расположении духа. Совесть его не мучила. Он убил этих заурядных и серых граждан, абсолютно бесполезных и безликих, таких миллионы в стране. Он убил их, чтобы спасти себя, другого выхода не было. Покойные соседи, окажись они на месте старшего лейтенанта поступили бы точно так же. Если бы Драженов не нейтрализовал их, то кто-нибудь из них или все донесли бы на него непременно. Борьба за выживание. Буржуйский учёный Дарвин был кое в чём прав – выживает сильнейший и наиболее приспособленный.

Настроение Драженова ещё больше поднялось, Когда он заметил в раскрытую дверь комнаты Кислотской, что её обитательница лежит распростёртой на полу возле стола. Старший лейтенант рискнул и проник в неё, бегло осмотрелся,  дабы убедиться, что старуха не написала за ночь доноса. Всё чисто.

Бывшая акушерка мертва, никакого компромата не наблюдалось. Теперь действительно всё. Может, зря он оставил в живых Спичкину? Нет, она глухая и никакой опасности для него не представляет. Раз так, пусть живёт. Драженов – не псих и не законченный убийца, просто он хочет дожить до глубокой старости.

Старший следователь по особо важным делам прибыл на службу за десять минут до начала рабочего дня. Мешок с вещами и предметами, имевшим отношение к убийствам, он надёжно закопал в мусоре на окраине города. Слежки за ним не было, его никто не видел и не запомнил. Операция прошла блестяще, жаль, что начальство не сможет оценить его заслуги в этом деле. Ладно, фиг с ними с поощрениями, жизнь дороже.

Драженов уже хотел отправиться на доклад к начальству. Перед выходом он украдкой посмотрел на портреты Сталина и Калинина. Первые лица государства висели на своих местах, как ни в чём не бывало. И приснится же такое! В кабинет вошли. Следователь обернулся. На пороге стояли три офицера НКВД из оперчасти.

— Старший лейтенант Драженов? – спросил один из них с петлицами майора.

— Так точно… — «старлей» поднялся на мгновенно ставших непослушными ногах, сердце от нехороших предчувствий ушло куда-то глубоко вглубь тела.

— Вы арестованы, сдайте оружие и следуйте за нами.

Драженов дико и затравленно поглядел на беспристрастную троицу палачей, облаченных в форму НКВД. Это конец! Конец! Где-то он прокололся! Блестяще спланированная и провёдённая операция разом превратилась в провальное дело. Уже бывший старший лейтенант обречёно скользнул по лицам своих конвоиров. Нет, от этих ждать пощады бесполезно. Точно так же не имеет смысла оправдываться или что-то объяснять. Не поверят, не станут слушать, после недолгого следствия поставят к стенке.

— Скажите только одно, прошу вас, как ваш бывший коллега, — запричитал Драженов, трясущимися руками расстёгивая кобуру и портупею, — Это на меня донесла моя соседка Спичкина? Не уже ли всё-таки она, эта глухая стерва?!

— Нет, — усмехнулся рыжий лейтенант, — Тебя оприходовал твой конвойный – сержант Личинский. Ты у нас теперь террорист-Бухаринец, завербованный врагом народа Одиольским. Вы вместе готовили покушение на товарища Мехлиса, Молотова и Кагановича!

Со стоном и скулежом Драженов опустился на стул, обхватив голову руками. Вот так удар ниже пояса! И от кого? От законченной мрази и пролетария-ублюдка! Но, нет, один под высшую меру «старлей» не пойдёт!

— Позвольте мне, товарищ майор госбезопасности, написать всё. Я…я всё расскажу. Этот Личинский – он тоже враг народа, он работал вместе с нами… сержант Личинский готовил покушение на товарища Сталина! Я всё напишу, разрешите…

— Напишете, — заверил его майор, — Конечно, вы всё подробно напишите и расскажите. Следствие будет долгим и тщательным…

 

 

 

0

Автор публикации

не в сети 2 года

ShalRomNik

0
Комментарии: 0Публикации: 3Регистрация: 29-12-2016

Добавить комментарий

Войти с помощью: