ОРДЕН ХОХОЧУЩЕГО ПАТРИКЕЯ,

0
379


ПРЕДИСЛОВИЕ.

Действие ночи ослабевало, испарялось с первыми лучами солнца. В дальнем углу комнаты на дырявой, как дуршлаг, соломенной циновке спал хозяин, обняв чумазой рукой уродливую деревянную лошадь. Похрапывал.
Предрассветную идиллию внезапно нарушил стук в дверь. Тяжелые глухие удары, предположительно, чьего-то пудового кулака не смогли разбудить спящего: а он потёр пяткой о пятку и кардинально сменил тональность храпа с баса на фальцет. Стук, усилившись, повторился. В конечном итоге дверь, распрощавшись с замком, хрустнула и гостеприимно распахнулась, едва не слетев с петель.
В комнату ввалились три пестро одетых молодца: судя по манерам и обмундированию — из числа тех, кто не дает оскудевать имперской казне, то есть из гвардии Поднебесной — оплота государственности — люди похоже серьезные. Такие от нечего делать по утрам шастать не станут: или кто-то что-то нарушил, или кто-то донес…
— Эй, вы! Поднимите-ка этого спящего красавца и усадите. Да попрочней закрепите-то! Ему надо много вспомнить и еще больше рассказать, — рявкнул старший из троицы, указывая пальцем на виновного, несмотря на шум , храпящего в соломе.
Приказ был выполнен расторопно. Двое гвардейцев подхватили тело под микитки, встряхнули, утвердили вертикально на колченогом топчане, после чего окатили водой и пару раз съездили по морде — для тонуса. В общем, привели в чувство.
— Исполнено! Очнулся. Говорить может… Кажется…
Старший приблизился к очумело таращившемуся бедолаге, наклонился и сурово посмотрел прямо в глаза:
— Ты, подлец, понимаешь, кто перед тобой?! Я, то есть мы — из гвардии светлейшего императора, нашей светлейшей державы! Мы тут не просто так! Мы на страже закона! Нам государь покой и порядок доверил! И никто! Заметь, никто — и тем более ты — не уйдет от наказания! Уяснил?! А теперь давай напряги память и живо говори: куда дел? И сколько? Кто сообщники? Детали не забудь! А то без суда и следствия сбросим тебя с Великой Стены — и весь сказ! Вы! — обернулся он к помощникам, — что застыли-то?! Продолжайте искать!
Пока грозный страж законов Поднебесной произносил свой, в высшей степени убедительный, монолог, хозяин каморки поглубже втянул бритую голову в узкие плечи, пару раз горько всхлипнул и задумался о жизни.
Да… Все-таки хорошо ему жилось раньше! Днем плел незатейливые циновки, по ночам сочинял немудреные стишки. И тут — здрасти-пожалуйста, как снег на голову свалились эти два проходимца!.. Напомнили ему, что был, конечно, у него талант монетки изготавливать — от императорских ни за что не отличить… И медали… Был. Но он же — Будда — свидетель! — поначалу отказывался, как мог. Сопротивлялся! Но слаб человек! Сначала напоили допьяна, лиходеи. Усадили в шашки играть на интерес. Дальше, понятное дело, — проигрался вдребезги. А тут предложение: ты, мол, медальки чекань, а мы продавать будем. Все разбогатеем. Про долг не вспомним! Как отказаться?! Медалька-то приметная: сама золотая, а по центру — лисья морда зло скалится, зубы кажет. Вылитый Божественный Сын Неба! Этих медалек на императорском монетном дворе напечатали самую малость. Видно, решил государь, что сходство его священного лица со звериным подрывает основы основ и плодит крамолу. И ведь не ошибся! Подрывает! Пока Владыка Десяти Тысяч Лет неусыпно печется о благоденствии подданных, строит Великую Стену, на которой, кстати, эти неблагодарные мрут, как мухи, он — тля предательская — фальшивки осмелился делать! На доход государственный посягнул! Подлец он, конечно, но не конченный: вместо золота медь взял, а вместо зверского оскала отчеканил лисице улыбку во всю пасть! Чтобы, значит, сразу всем было видно — не настоящая медалька. Чтобы искусителей этих с поличным взяли и наказали примерно! Ан не вышло! Сюда пришли… Где они теперь, медальки веселые?.. Ох! Он же их сам, пьяный, вчера по округе раскидал… Может, дома и не осталось ни одной… Может, пронесет… Не найдут…
Он робко приоткрыл глаза и посмотрел на главного: увы, очевидно, гороскоп на сегодня кое-кому удачи не сулил. Страж Империи, сладко улыбаясь, вертел в пальцах золотистый кругляш, с которого — никаких сомнений — улыбалась злополучная лисица.
«На кол посадят, или так, пожизненное?..» — потекли в голове тоскливые мысли.
— Нашел! Я его нашел, Жуй Сам сяньшен! -Радостный возглас одного из гвардейцев отвлек главного от медитации над медалью.
— Смотри-ка! Почти новый! — он приподнял ветошь, под которой притаились медный аламбик с трубочкой-спиралью и спиртовка. От находки нестерпимо разило какой-то перебродившей кислятиной: — Фу, воняет! Видно вечером вчера гнал. Ты что ж, собака, самогоном промышлять вздумал?! Рисовкой, значит… Решил, не узнают?! А пошлину кто платить будет?! Ли Бо?! Собирайся! В яме поразмышляешь!
-Жуй Сам! Сяньшен! — внезапно подал голос один из бойцов. — Прости, что осмелился, но яма-то занята… Помнишь, ты вчера еще сетовал, что туда теперь и кот не поместится?
— Кот?! Какой кот? А, точно!.. Значит так! Ты, злодей, за плетьми после обеда придешь. И заодно деньги в казну принесешь. И нам за беспокойство. Все понял?! — он еще раз задумчиво посмотрел на медаль. — Надо же, улыбается лиса-то. И на Императора нашего похожа, пусть живет он тысячу лет и больше. Только Сын Неба грозен, улыбаться не станет!
Доблестный воин сунул блестящий кружок в карман, но тот проскочил сквозь дыру в подкладке, глухо шлепнулся перед порогом на земляной пол. Так и остался лежать, незамеченный.
Как только гвардия покинула каморку, до смерти перетрусивший хозяин подобрал медаль, покидал в котомку вещички и немедленно покинул жилище через окно. Велика Поднебесная – может и не отыщут!
Только ненадолго задержался у подножья строящейся Стены, достал злополучную фальшивку и запулил ее, как можно дальше. «Награда» еле слышно брякнула о камень и сгинула где-то в траве.

1 глава.

«А по ночам мне снится конь… Или о том, как старая лошадь разбила лоб и мечты»

Ночной город, уютно устроившийся в лощине между чахлыми сопками, напоминал кита. Огромного черного кита, которого внезапная волна выкинула на берег, и теперь он тяжело дышал всей своей стопудовой тушей и подавал признаки жизни: моргал фонарями, сигналил автомобильными клаксонами, хрипел докучливыми шлягерами из злачных заведений.
По статистике, на двадцать девятое февраля текущего года, в туше кита, то есть города, проживало энное количество добропорядочных, и не только, налогоплательщиков, а с ними коты, собаки, и прочие. Из достопримечательностей в городе имелись: пожарная каланча и деревянная статуя черепахи, вышедшая из-под резца местного ваятеля-алкоголика. Центральную площадь традиционно украшала лужа, размерами с небольшое озерцо, чья глубина варьировалась от времени года, но даже самое засушливое лето не избавляло горожан от опасной переправы по хлипким мосткам.
А на окраине города высилась титанических размеров навозная куча, которая наводила на мысль, что бесчисленные стада мамонтов водились здесь еще вчера.
Город пересекали три дороги, две из которых, бесследно впитав вековой бюджет дорожного хозяйства, заходили в тупик. А третья, служащая связью с внешним миром, состояла, в основном, из ям, ухабов, бездонных трещин, и чинить ее никто не собирался. Все равно раздолбают: если не грузовики с тракторами, то скейтбордисты и велолюбители. Так думали местные власти.
По этой самой дороге навстречу огням небольшого города шел человек. Он с трудом передвигал ноги под тяжестью всевозможного походного скарба, очевидно, рассчитанного на долгое путешествие. Звали человека Никанор, а по отчеству…, впрочем, отчество никакого значения не имело, потому что был он «перекати-поле» — авантюрист, искатель Золотого руна, золота Колчака и других разбросанных по белу свету кладов, которые не успели еще достаться другим авантюристам.
В этом крайне неудобном и даже опасном образе жизни виновата была мечта, пустившая корни еще в босоногом детстве, с годами выросшая прямо-таки в пламенную страсть.
Наш герой рос любознательным и абсолютно бесстрашным ребенком. Благодатное сочетание этих двух качеств время от времени наталкивало родителей на мысль, что с таким задором сынок долго не протянет, и может, стоит придушить мерзавца прямо сейчас, чтоб не мучился.
Тятенька, обладатель громадных кулаков и такого же размера души, закусив после третьей, пророчил отпрыску или великое будущее, или преждевременную кончину: «Ты у меня, Никанорка, хоть и бестолочь, но любопытство имеешь. Считай, Ломоносов. Михал… Как его?! Сергеич….», — выпивал четвертую, хрустел огурчиком и резюмировал: — «Ждет тебя великое будущее. Ученым станешь… или сдохнешь под забором, идиот!» Сынок же, после противоречивого папенькиного прогноза, не мучился туманностью предсказанного, а немедленно мчался дальше, чтобы сунуть свой нос «куда не следует».
Судьба юного Никанора определилась в высшей степени нелепо и неожиданно. Одним теплым августовским вечером, он, накушавшись недозрелых слив, был вынужден торчать в отхожем месте, пролистывая потрепанный номер какого-то безымянного журнала. Там и попалась ему на глаза роковая статья! В ней самым занимательным образом рассказывалось об искателе приключений, который в поисках редкой золотой монеты и других ценных, а главное — ликвидных! антикварных вещичек, побывал в сотне стран и исплавал десятки морей.
Последние страницы истории были утеряны, но по всему выходило, что тот горе-путешественник ничего особенного не нашел, а значит, сокровища еще покоятся на своих местах, дожидаясь Никанорова прихода. Идея поиска кладов поразила в самое сердце и завладела им полностью, как первая любовь.
Довольно скоро стало очевидно, что это дело требует серьезной теоретической подготовки. Молодой человек зарылся в книги и справочники, собирал слухи и версии. Информация стоила денег. Чтобы добыть необходимые средства, Никанор сдавал макулатуру, металлолом и пустые бутылки. Сбыл даже бабушкин старинный серебряный самовар. Правда, родственники не считали эту сделку коммерчески успешной: заплатили ему за семейную реликвию, как за медный лом. Но всем известно, что враги человеку домашние его, и нет пророка в своем Отечестве!
Итак, все было готово к тому, чтобы птица удачи стала его постоянной спутницей — как попугай при пирате. Единственное, Никанор никак не мог выбрать: то ли для начала напроситься в компанию к бывалым авантюристам, то ли искать свой собственный путь. Чтобы все-таки определиться, он приобрел у старьевщика репринтный путеводитель, третий том энциклопедии, начинавшийся с буквы «з», и непонятного генезиса книжонку, где были собраны воспоминания разных товарищей, представляющих, якобы, где зарыты клады.
Среди записей попадались перспективные и не очень. Например, запутанная история про китайский орден с лисьей мордой на аверсе: то ли скалилась лисица, то ли улыбалась, то ли на императорском монетном дворе печатан, то ли фальшивка — ничего не понятно. Как такое искать?! Можно всю жизнь положить, а остаться с носом! Лучше уж пустыни вскапывать. Авось подфартит, как Шлиману — какая-нибудь Троя отыщется.
_____________________

Ветеран труда, заслуженный и старейший работник пожарной каланчи по прозвищу Гриб-Папирус смотрел в такую же заслуженную, как он сам, самодельную подзорную трубу, тщась узреть источник шума, мешающий ему, человеку тонкому и чувствующему, сосредоточится наконец на глобальных проблемах мироустройства. Он сперва направил окуляр в небо, но ни инопланетян-захватчиков, ни каких-нибудь случайных метеоритов не обнаружил и переместил дуло трубы вниз, к земле. Открылась большая куча навоза, и со стоящими в ней по пояс, двумя местными пройдохами. Но причиной недопустимо громких звуков были не они, а четверо молодых людей и одна деревянная черепаха, которую они волокли, беспрестанно переругиваясь между собой.
Гриб-Папирус напрягся: это была не просто черепаха — памятник деревянного зодчества, Это была достопримечательность, местная «Пизанская башня».
Появление этой, с позволения сказать, скульптуры в городском ансамбле произошло довольно стихийно. Народный умелец, который отчего-то возомнил себя художником, предложил эту черепаху на конкурс ледяных фигур. Жюри мероприятия пришло, мягко говоря, в замешательство от выбора материала, но горе-Роден ныл, что «на лед у него аллергия», а еще «он автор и так видит».
Несмотря на аргументы, скульптура была отвергнута. Однако это не остудило пыл: умелец принялся возить сосновое пресмыкающееся на все мыслимые и немыслимые фестивали. Черепаха собирала утешительные призы и почетные грамоты.
Последним стал конкурс блинопеков. Художник, как всегда, приволок деревянного уродца, установил в центре площади, но, вопреки обыкновению, вдруг заявил, что устал доказывать что-либо невежественным обывателям, соревноваться ни с кем не желает, дух соперничества утратил: что победа, что поражение — ему все равно.
Горожане прослезились от счастья! Накормили призовыми блинами и вздохнули спокойно. А черепаха так и осталась стоять, покрываясь с северной стороны мхом, а с южной — пылью. И сто лет простояла бы! Если бы не четверо балбесов!

Искатель приключений, который, войдя в город, заметно прибавил шаг, тоже обратил внимание на молодых людей, совершающих странные манипуляции с не менее странным объектом. Никанор не отводил взгляда от действа, но при этом сохранял быстроту передвижения. В общем, со столбом он встретился на полной скорости…
Удара Гриб-Папирус, конечно, не услышал, только увидел. Зрелище не для слабонервных. Он тяжело вздохнул, спрятал трубу в шкаф и поспешил вниз — выручать разиню.
— Ты кто будешь-то? — участливо поинтересовался он у Никанора, сумевши, наконец, усадить последнего. Вопрос был отнюдь не праздный: после столкновения со столбом, пациента пришлось приводить в чувство не меньше получаса.
— Не знаю… — прошептал Никанор, ощупывая на лбу огромную шишку, и жалобно добавил, — Ничего не знаю…
Никанор забыл все: кто, откуда, как оказался здесь. Он забыл о кладах и раскопках, об Атлантиде и Трое, о золоте скифов и могиле Тамерлана, даже о китайском ордене с мордой хохочущей лисы.
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

— Ну, почему всегда так?! Вот всегда! Ни чему жизнь не учит! А я предупреждал! Говорил же: оставь, не пей. Особенно, если единственным леденцом закусывать и при этом лопатой на жаре махать — можно и кони двинуть!
Горестный монолог не произвел никакого, даже психотерапевтического, эффекта. Лохматый тощий парень облизнул растрескавшиеся от жары и пыли губы, перевернул выцветшую бейсболку козырьком назад, зачем-то протер черенок заступа, и снова с ненавистью посмотрел в сторону друга, мертвецки прикорнувшего на краю раскопа. У беспробудного тела товарища крутилась приблудная псина и с интересом облизывала его руку. Парень негодующе плюнул:
— Ведь клялся, сволочь! В грудь себя бил! Еще утром пузырился: не буду, мол, только если вместе вечером посидим у костра культурно… Посидели! Собаку эту шелудивую привадил! Толку никакого — только жрет! Нюх у нее… На харчи у нее нюх! С какого перепуга она будет древние захоронения искать, когда свежие макароны есть?! Говорил же этому убогому: давай квасом торговать на розлив. Между прочим, верная прибыль, если знать, где стоять. Нет! Ему же экспедицию подавай! Историко-культурное наследие, бла-бла-бла! Чтобы сразу обогатиться и прославиться: два в одном! Прямо шампунь-кондиционер! Как же! Разбогатеешь тут! Третий месяц под этой стеной ковыряемся! Надо было с остальными сваливать еще неделю назад. Ловить здесь нечего. Спирт закончился, крупа тоже. Дальше только из этого пса рагу по-корейски готовить!
Парень похлопал себя по тощей ляжке, собака неуверенно вильнула хвостом, но подходить не стала.
— Что смотришь?! Боишься, съедим тебя? Не переживай! Скорее, ты — нас! — он тоскливо огляделся. — Все-таки Валек злой в работе-то. Особенно если выпьет. Вон, целую траншею выкопал! А что здесь найдешь?! Разве что зубы китайцев, которые Великую Стену строили…
Он зло крякнул и потянул спящего товарища за лодыжки. Тяжелый! Но делать нечего: не бросать же! На том месте, где только что лежало Валькино туловище, что-то неожиданно блеснуло. Он нагнулся: монетка?.. орденок?.. Может, и золото… Лиса какая-то. То ли улыбается, то ли грязь налипла… Неужели что-то стоящее попалось?! Да вряд ли! Не прет им с Вальком! Как сначала не пошло′, так и продолжается! Возвращаться надо! Назад в цивилизацию!
Парень небрежно сунул находку в карман и, подцепив друга за шиворот, снова поволок его в сторону палатки.

2 Глава.

ТРЕЗВЫЙ РАСЧЕТ. О том, что когда что-то хочется делать — не значит, что это делать можно.

Ночью было немного душновато. Полночь оказалась незатейливо загадочна и кристально честна перед обывателями. Даже сноп ярко-желтых искр с некоторым красным оттенком, выбитый столбом изо лба искателя золота и приключений, не мог нарушить ее лирического настроения и таинственности, если б не тяжелый запах, исходящий от грубо наваленной на окраине города кучи навоза и мерно окутывающий ближайшие окрестности и канавы. Кто и когда навалил эту гору коровьего дерьма, было большой загадкой и неразрешимым ребусом для всех законопослушных обывателей.
Не удивлялись горе только представители местной фауны: желтые мухи и королевский пудель с благозвучным именем «Блудоход», забравшийся в самый центр погреть свои старые собачьи кости. Встретившийся со столбом Никанор тоже уже ни чему не удивлялся. Он просто забыл, как это делать. Поэтому, не обременяя свое сознание этим чувством, просто сидел и пускал слюни.
В самом центре исторической, феноменальной кучи стояли, вежливо обняв друг друга, дабы не рухнуть без памяти от целебной вони, два местных авантюриста и мечтателя. Первый, судя по резиновым сапогам и прическе, был старшим в тандеме. Джинсовая пара, кожаные краги, дабы ненароком не замарать свои руки, и высокие, по пояс, болотные сапоги. Впрочем, последние не спасали от желтых мух, стойкого запаха и идиотского нытья напарника, который вцепился мертвой хваткой в железную палку транспаранта, на полотнище которого отсвечивали ярко-красные, зовущие в неизведанную даль буквы «НАПЛЮЙТЕ НА ВСЕ, МОНГОЛ И ТАТАРИН. ЛЕТИМ НА ЛУНУ, КАК ЖОРА ГАГАРИН…» Почему вдруг Гагарин – Жора, почему плевать на все должны потомки Чингисхана, прохиндеи объяснить не могли. Они и сами этого не понимали до конца.
У стильного хлопца было звучное емкое имя Эдуард. Впрочем, на Эдварда, Эдичку и Эда он тоже незамедлительно отзывался в зависимости от настроения и авантюры, под какое имя она исполнялась. Образованием Эдвард похвастать не мог. Но был начитан и беспредельно нагл. А также имел твердое убеждение, что его авантюры и бредовые идеи должен поддерживать весь мир.
Мозг его просто вскипал от всевозможных идей и новаторских проектов, от строительства пирамидальных туалетов, поддерживающих связь с параллельными мирами, до продажи огородов на близлежащих планетах, исключая, конечно же, Луну. А всё потому, что там уже все давно было продано другими не менее озорными авантюристами. Но народ, окружающий Эдварда, был отчасти поумневшим, пропустившим через свою жизнь таких деятелей, как граф Калиостро, Мавроди, не хотел спонсировать ни строительство телемоста через океан, ни копать метро в соседнюю деревню. Поэтому все идеи обогащения за счет патриотизма и просвещенности местного населения так и остались в голове, отложенные до более подходящего случая.
Второй же прохвост был зрел. То есть находился уже в таком возрасте, когда кроссворды и домино заменяли вино и женщин, а милый диван принимал формы хозяина и не выпихивал его на дождливую улицу в поисках желанных приключений на свою задницу.
Именовали сего старца Адриян. В тутошнем миру и за пределами его просто Зуля. Худой, почти двухметрового роста. С козлиной бороденкой и чапаевскими усами. Длинными, почти до колен, руками и ярко-голубыми очень умными глазами.
Образования Зуля имел аж четыре, и до определенного момента работу, и не очень умную, но красавицу жену.
Но однажды, как все знают, всему хорошему наступает конец. Пришел такой период и в жизнь Зули. Завод, где вырабатывал свой стаж четырежды одаренный, Адриян, в одночасье стал никому не нужен. Назвали это все иноземным словом. «Конверсия» и обязали сие предприятие, чтобы сотрудники не потеряли драгоценный опыт и сноровку, выпускать пока сугубо мирную продукцию, а то и вовсе шумовки для слива макарон да вилки с ложками. Но коллектив, иногда задумывающийся о решении даже теоремы Пуанкаре, восстал и отказался променять свои знания на резиновые изделия. И ушел весь, хлопнув дверью. Кто подался в продавцы, кому посчастливилось стать дворником, и иные просто отправились работать грузчиками.
В миру талантов и конкуренции Зулиного опыта хватило только на разгрузку огурцов. Но земля не остановилась. Жена его по-прежнему любила и лелеяла. Правда почивать стала отдельно. Да и местный водопроводчик к ним зачастил с маниакальным упорством починять трубы и батареи в ее спальне. Когда вагоны с солеными огурцами в стране закончились, а вместе с ними и прибыль от работы, женушка в присутствии неугомонного сантехника объявила, что в стране, включая их квартиру, намечается технологический прорыв по ремонту теплотрасс. Поэтому на время этого прорыва Адрияну лучше съехать куда-нибудь. Вот так Зуля и оказался в этой кучи дерьма, по самому ее центру.
Мужика, врезавшегося в столб, проходимцы не знали. А вот санитара-добровольца, хлопотавшего рядом, узнали сразу же. Гриб-Папирус собственной персоной, работник каланчи и пожарного шланга. Знали и о том, что за беспрерывный трудовой подвиг, совершенный в своей жизни, и за бессменное дежурство на пожарной каланче более полувека, он предоставлен к награде. А мэр городка, незабвенный Глеб Егорыч, в паре со своей секретаршей, Клавдией, эту награду ему и посулили. Правда где ее взять не додумались.
Хотели сначала значок нацепить юбилейный «Восемьсот лет Мухосранску», но передумали. Извлекли медаль «Мать-героиня третьей степени», но тоже отложили до лучших времен. Ну а уж знак почетного донора вообще ни туда, ни сюда.
Выручила Клавдия. У нее на днях два знакомых археолога перед следующей экспедицией отдыхали. Так они ей какую-то медальку оставили в счет уплаты за уют и самогон. Вот ее-то и решили сбагрить деду. А чтобы тот излишне не придрался к награде, решили обставить всё торжественно. Ну, с водкой салатами и артистами музыкального, и не только, жанра. Для последних даже выписали шест из Турции, с нержавейками и стразами от Сваровски. В общем, ждали…
———————————————————————————-
Сэм Брэк, он же Семен Никанорович Брюхо, был человеком отважным, романтичным и склонным ко вселенскому обману, подлости и накопительству. Он — президент заокеанской трансатлантической организованной корпорации, а также владелец газет, парохода и прочих удовольствий, включая бесплатный проезд на спине верблюда в местном Диснейленде.
За океан, на постоянное место жительства, он попал совершенно случайно. Но помнил точно одно, что всегда этого желал. Желал, когда менял значки на жевательную резинку у заезжих иностранных гостей. Желал, когда за эту самую резинку, по принуждению, прореживал пилой лесные, таежные кущи. Желал, когда эту самую резинку и остальные сопутствующие ей валюты можно было уже свободно покупать, а не клянчить со слезами на глазах. И это желание в одночасье материализовалось.
На новом месте жительства путем некоторых отклонений от этики и морали удалось сколотить себе капитал, приобрести друзей и нажить врагов. А также заиметь привычки и сопровождающие их болезни. И было у Сэма Никаноровича большое хобби. Настолько большое, что не жалел он на него не сил, ни денег, ни нервов. Забросил он остальные хобби и интересы, и друзей, и поиски своего папы, которого искал всю свою веселую, коммерческую жизнь.
Любил он старину неизведанную. И богатства этой старины, разбросанные по свету как попало. На данный момент он был заинтересован в обладании чашей Грааля и мечом нибелунгов. Но те пока в руки не давались. А попадала к нему в коллекции всякая кутерьма, типа затопленного испанского галеона с золотом инков или шлема Александра Македонского.
Случилось правда не так давно интересное событие. Приволокли ему коллекцию орденов старых, китайских, с лисой смеющейся. Девять штук. Говорили, есть десятая, самая главная. Но где она, никто не ведает. Сказали, кто владеть будет всеми, тот владеть будет всем. Заинтересовали. Пришлось купить все. Оптом. В долг.
Вот теперь сидел Семен перед картой мира и решал вопрос: где начинать копать землю и осушать реки, дабы ценный экземпляр не выскользнул из рук загребущих. И вопрос, похоже, решался положительно, путем исключений и анализа. Воды на шарике три четвертых – значит, там его точно нет. Исключается жаркий континент и холодная Сибирь. Новая родина и окрестности тоже. Остается?.. Вот в это «остается» и будут посланы курьеры. Много, много курьеров. Много, много, много курьеров. А когда десятая медаль будет рядом с остальными, тогда можно будет сказать: жизнь удалась.

3 глава.

Товарищество бредовых идей.

Утренние сборы на торжественное награждение по случаю беспрерывной и бескомпромиссной службы на пожарной каланче вывели б из себя даже самого спокойного человека. То костюм не подходит, то челюсть отказывается вставляться в рот как надо, то приблудный Никанор не желает вставать с постели, где ему было тепло и комфортно.
Это вывело бы любого. Но не жену Гриба-Папируса. Она повидала столько, что троим Грибам хватило бы с лихвой. Поэтому вопрос был решен быстро и без колебаний. Короткий удар по печени сходу решил всё: и проблем с одеждой, и с челюстью, и с ленивым дурачком Никанором
— А чего этого с собой берем? — с недоумением задал вопрос огнеборец, неприязненно окидывая взглядом пускающего пузыри друга.
— Нет дома оставим, чтобы, когда пришли, ничего и никого не было. Ни сапог, ни твоего нового комбинезона, ни ложек. Кто его знает, может, придуривается, а сам соображает все. Уйдем и начнет рыскать по дому. Нет. Пусть с нами идет. Оставим его у почты, на скамейке. Там подождет. Как наградят тебя, выйдем и заберем его обратно.
— Как? А на торжественное чаепитие? Чего? Не останемся?
— Останемся, конечно, но ненадолго. Дома справим.
Дорога до мэрии заняла короткое время, так как она находилась почти рядом, через улицу. Оставленный на скамейке у почтамта Никанор продолжал беззаботно пускать слюни, а дед с молодой гражданской женой зашли в здание напротив.
Их там уже ждали. Или не ждали – не поймешь. В помещении оглушительно гремела музыка, едва слышался звон бокалов и хлопки от открывания шампанского. В слабо освещаемых уголках звучали пьяные томные речи, а в центральном зале громкий голос главы вещал о дружбе и дорогах. Но на пришедших внимания категорически никто не обращал.
— Видишь, дед, как торжественно обставили твое награждение? Но мы здесь надолго не останемся. Выпьем за орден, перекусим и домой. Ой как вкусно воняет! Сейчас за стол пойдем. Молодой человек… Молодой человек…. Да, да, вы с этой палкой, железной.
Молодой парень, одетый в модные штаны лимонного цвета и волокший никелированный шест в центральный зал, остановился, направил блуждающий пьяный взгляд прямо и спросил: — Вы меня? Если вы меня, то я занят. Видите — шест несу. Сейчас приладим его, и Любочка-бухгалтерша нам стриптиз танцевать будет. Она в фанты проиграла. А если вы по поводу уборки помещений, то еще рано. Разгуляево началось недавно.
— Да нет, мы по поводу награды. Это праздник в нашу честь. В его честь, — кивнула супружница в сторону открывшего рот старикана.
— Награды? Сейчас узнаю, подождите. — И с усмешкой, неся перед собой шест как копье, вклинился в разноцветную пьяную толпу, ожидающую танца Любочки-бухгалтера.
Через три минуты к посетителям выскочила запыхавшаяся Клавочка и, с нетерпением оглядываясь назад, боясь пропустить танцы, скороговоркой выпалила: — Здравствуйте, наш дорогой. Мы с нетерпением ждали…. Мы с нетерпением ждем… Мы с нетерпением… В общем вот медаль. Глеб Егорыч пока занят. Примет вас завтра по этому случаю. Вы пока идите. Идите. И извините, семинар сейчас. Все потом. Поздравляю вас, — И торжественно вытолкала их на улицу.
Подойдя к скамейке, на которой сидел Никанор, и подтерев каплю, текущую из его носа, Гриб-Папирус оглядел врученную ему награду.
— Фу-у-у-у. Лажа какая-то. Да. Иного я и не ожидал. Не орден, а какой-то кругляш с лисой хитрой. Ни денег кошель, а медаль. Обманули меня.
— Да ладно, старый, оставь ее. Дома к значкам положишь, в коллекцию.
— Да не нужна она мне, эта награда бестолковая. Накормили б лучше. Мы ж и не позавтракали дома,
— Да, не позавтракали.- Мысли о завтраке поставили мозг на место, и Гриб-Папирус, повертев медаль с лисой в пальцах, протянул ее Никанору. — На, друг мой новый, пользуйся. Прицепишь куда-нибудь. Кавалером будешь ходить. — И развернувшись, взяв супружницу под руку, сделал шаг от скамейки.
Никанор принял подарок, попробовал его на зуб. Ласково погладил морду смеющейся лисы. Улыбнувшись своим неведомым мыслям, с размаху запустил его в рыжего блудливого кота, собирающегося промяукать свои любовные песни черной кошке.
—————————————————————————————————————

Напротив прекрасной, океанического размера лужи, в которой незапланированно утонула новая трамвайная остановка, построенная к десятилетию освоения поступающих бюджетных средств, стояла покрашенная пожарная каланча с сиротливо и не по родному приткнувшемуся к ней каменным тоскливым зданием с броской вывеской «Бультерьер Баунти».
Судя по слою грунта на вывеске, название было не первое. И похоже не последнее. Видно, все зависело от роста благосостояния и вечернего настроения хозяина сего заведения. Да и местные посетители сего шалмана знали наизусть каждое предыдущее название. «Бультерьер Баунти» был намалеван на «Хаски Дусю». «Дуся …!» на «Пуделя Люсю». «Люся …» на «Крота Зосю» а уж «Зося …» на «Петуха Гришу». «Гриша», включая в себя всех остальных «Люсь» и «Дусь», был злачным, отстойным заведением, собравшим в себе распивочную, разливочную и домашний вытрезвитель местного значения.
Хозяином сего предприятия был авторитетный бизнесмен с незаконченным курсом обучения в ветеринарном техникуме, липовым дипломом какого-то Оксфорда и бронзовой медалью за покорение вершины горы Лимпопо. Впрочем, это не мешало ему без отрыва от производства заниматься понятными только его творческой натуре темными делишками и авантюрами. Именовали сего индивидуума Андре. Простите. Андрей. Андре он стал позже, когда «Люсю » переименовали в «Дусю».
В дополнение ко всем своим многочисленным дипломам и достоинствам, Андрюша имел еще и ряд недостатков, позволяющих в свое время получить в неторжественной обстановке «белый билет» и радостную невозможность посвятить свою молодецкую удаль армии родной, и связанных с ней структур.
Андрей Джонович, а по батюшке он звался именно так, плохо видел. Не очень хорошо слышал, обладал страхом высоты и терял сознание в замкнутом пространстве. В общем добропорядочные друзья и соседи сильно удивлялись, как вообще он еще дышит и ест. На заре своей трудовой деятельности, учитывая, что обладатель такого здоровья может работать только сторожем или вообще никем не работать, он не стал испытывать судьбу-злодейку и повис ярмом на шее матушки, ожидая, что придут лучшие времена для его талантов и пороков.
И они пришли. Пришли внезапно и жестоко, накрыв всех без разбора своей разноцветной волной желаний и вседозволенности. Не минула сия чаша и Андрюшу, свет Джоновича… Или Иваныча. Кому как угодно. Посмотрел он на все происходящие перемены своим мутным хитрым глазом и решил влиться однажды в это заманчивое неизвестное.
Но так как одному было не с руки осваивать новое ремесло, то он решил подключить к этому делу, на правах подсобной силы, двух местных отпетых… друзей. Аристофана и Годзиллу.
Познакомился с ними Андрей, тогда еще не Джонович, в местном отделении милиции, где проходил суточное привлечение к физическому труду за оскорбление представителя власти при исполнении. И эти два товарища тоже были привлечены к трудотерапии за скандал в общественном месте. А «свой» «свояка», как говорится, видит издалека. На этой почве и познакомились.
Филипок, он же Аристотель, был тощий грек, родом откуда-то из под Одессы-мамы. Ростом великим не получился вообще, но зато имел гордый орлиный нос, длинные руки и буйную фантазию. Она часто играла против него и заводила Аристофана в такие ситуации, что все перевалы Дятлова по сравнению с ними были просто детским лепетом.
Годзилла, в миру просто Фаля, был противоположностью кипящему натурой и идеями искрометному греку Аристофану. Полтора центнера упитанного, бочкообразного тела на крепких кривых ногах венчали короткие волосатые руки с кулаками, очень похожими на пивные литровые кружки, и бычьей шеей, украшенной такой же бычьей лысой головой. Но при всей своей отвратительной отталкивающей внешности, обладатель сего имел добрый и покладистый характер, тоже нередко заводивший его, благодаря Аристофану, в невыгодные ситуации.
На тайном собрании, посвященном новообразованному сообществу, Андрей Джонович обрисовал будущие перспективы сотрудничества и выгоду от него. Посмотрев на молчаливые бестолковые кивки, означающие полное согласие с программой и выбранным курсом, распределил обязанности.
Аристофан отныне был спец-курьером по щепетильным поручениям. А Годзилле отводилась роль местного «пугала» и куратора владельцев будущих притонов и пароходов.
Себя же Андре назначил ни много, ни мало, а … Доном. И объявив себя членом итальянской фамилии в изгнании, он принял несколько революционных законов и решений. Вот так вот, ни шатко, ни валко, и поползло это авантюрное дело. Андрей Джонович пытался засунуть свой нос во все возможные и невозможные дела.
Первым, наиглавнейшим делом, как и положено местному дону, он решил обложить налогом всех и вся, кто хоть чуть-чуть связан с деньгами. Первыми в тайный список были занесены два, по его продвинутому мнению, очень богатых и непутевых товарища. Зуля и Эдвард. На двух друзей он положил свой алчный глаз ох как давно и, как ему казалось, совершенно не напрасно.
Эти два прохиндея, по его убеждению, давно занимались незаконным изъятием из карманов доверчивой публики ассигнаций и сбережений. Один только туалет, созданный по эскизам Пизанской башни и стоящий чуть ли не в самом центре города, чего стоил. И какую прибыль приносил своим владельцам. А продажа билетов и земляных паев? На сопутствующей Земле планете? А реклама навозной кучи на дальних подступах к городу? Да мало ли чего еще они придумали? Поэтому в списке они были под номером один.
Но нахрапом богатства не возьмешь. И Андрей Джонович это прекрасно осознавал. Поэтому была разработана многоходовая комбинация с участием Филипка, он же Аристофан, Фали, он же Годзилла, и некоего Миши, он же не пойми откуда взявшейся оленевод.
О Михаиле-оленеводе хочется сказать несколько подробней. Эта неординарная личность интересна своим появлением в местных краях и своей сказочной бестолковостью. Как и какими неведомыми путями сей оленевод оказался в здешних местах, никто толком не знал. Одни говорили, что он был изгнан из племени порядочных оленеводов за то, что умудрился оттащить и заложить в ломбарде кусок айсберга, в который якобы влетел «Титаник». Другие баяли наоборот, что все общественные деньги потратил на закупку этого раритета у проезжих цыган. Третьи кричали, что купил вообще не айсберг, а «Титаник». А четвертые молчали и улыбались только своим мыслям, крутя у виска пальцем.
Правду знал только Мишка. Но молчал, точно партизан, хотя история его появления была проста, как медный пятак. Решил он однажды поменять ориентацию духовную, то есть перейти из адептов идолопоклонничества и шаманизма в умеренные атеисты и непримиримые феминисты. И, следуя семейной традиции врожденной бестолковости и авантюризма, подговорил себя забраться поутру в чум к местному служителю культа. Дабы утащить дубовый бубен и утопить его в реке.
Сказано — сделано. Как только шаман отправился в тундру за ягелем, Мишка проник к нему в чум и стал с остервенением искать нужную вещь. Нужных и милых сердцу вещей в чуме оказалось на порядок больше, чем мог предположить оленевод. Всякие разные деньги, желтый металл, водки всякие и музыка. В общем, сумка была полная. Только для бубна в ней места не было. Мишка плюнул от досады, но место освобождать не стал. Просто тихонько вышел из чума и побрел восвояси, ругая большой бубен и его хозяина.
В тундре Мишку пьяного и нашли. Без музыки, без сумки, без водок, и.… без передних зубов, но зато мокрого и счастливого. Порешили на совете изгнать его из правового общества. Дали двух оленей в придачу: одного хромого, старого, а второго молодого, но деревянного, в виде флюгера на крышу. И жену еще пятую, Клепу, тоже дали в нагрузку. Чтоб не скучал. Так и покинул на радостной ноте стойбище свободный от морали и обязательств Мишка — оленевод.
Но радость свободы была недолгой и испарилась как утренний туман, стоило на начальном этапе долгого пути возникнуть группе чернявых попутчиков. Михаил, в отличии от них, встречи не обрадовался. Те же с радостью и непонятным говором без конца хлопали оленевода по затылку, спине и карманам. Облазали вдоль и поперек сани, отвязали оленя и увели куда-то ошалевшую от счастья Клепу. Особенно бесчинствовал малый, с сережками. Мишка с точностью определил, что он старший. Только от него одного подозрительно воняло одеколоном, очень напоминавшим шаманский парфюм.
Под занавес внезапной радостной встречи они заставили Мишку играть с ними в какую-то чудесную игру, где под пивной кружкой надо было найти какой-то шарик. Два раза оленевод расстарался и выиграл, за что был награжден. А потом фортуна перестала улыбаться Мишке совсем, что привело его к ожидаемому банкротству.
Его принудили еще пару раз сыграть в долг и после прекрасно проделанной работы отобрали все, включая расписку на мороженного мамонта. В ней говорилось, что если Мишка найдет на бескрайних просторах страны оного, то должен будет выслать его тогда-то и по такому-то адресу. Адрес говорили всем табором, снимая лыжи с оленя и Михаила.
Прощание с чернявыми и Клепой, оставшейся с ними в качестве залога, было недолгим и не бурным. Запомнилась только пятая жена, вертящая пальцем у виска и наталкивающая своими действиями на мысль о суициде. Но Клепа Клепой, палец пальцем, а жить как-то надо, вопреки всем бедам, внезапно свалившимся на глупую голову. Оглядевшись по сторонам, Михаил решил здесь и остаться, в сиих местах. И выдавать себя добровольно за целителя тел и душ человеческих.
Вот его-то, вместе с Филипком Годзиллой, хотел задействовать в своей следующей афере Андрей Джонович. Да и еще были некоторые наметки в планах авантюриста. Но не настолько важные, что требовали мобилизации всех имеющихся средств и сил. Прознал он недавно, что у Клавки – секретарши намедни ночевали два каких-то геолога, или археолога. И по причине безденежья и скудоумия, оставили ей в расчете за чистую постель и обильный ужин не то медальку, не то орденок иноземный. Ценность не объявлялась. Но вещь старая и сама по себе чего-то стоит. А если и не стоит, то все равно пригодится. Но это потом. А сейчас была отдана команда Филипку, чтоб он позвал для беседы этих двоих, которые сейчас в куче навоза стоят.

4 Глава. Коварный план.

Эдвард переступил порог богомерзкого заведения, куда их с Зулей под торжественные речи затащил сноровистый Аристофан. Едва он это сделал, понял, что человеческая фантазия не имеет границ. Особенно здесь, где она перещеголяла всё и вся.
— Закройте рот, коллега, и держите карманы закрытыми. Последнее вытянут, — почесывая подбородок, прошептал ошарашенный командующий жуликов. – Ну и местность… Как в планетарии, то есть в кунсткамере. Нет, как в этом…
Но где «в этом» или где «в том», в голову категорически не лезло. Сравнивать было просто не с чем.
Круглый загаженный зал, окутанный сигаретной дымкой, был разделён на четыре зоны, словно на четыре исторические эпохи: каждая со своими предметами быта, микроклиматом, который окружал последователей зарождающегося капитализма и беспросветной глупости. Последняя с завидным постоянством имела место быть во все времена.
Первая четверть зала – кирпичные стены и бетонный пол, покрашенный серой шаровой краской. На стенах намалеваны грязно-жёлтые облака с такого же цвета зайцами, которые сидели на них.
Вторая четверть – завешана кривыми зеркалами. Настолько кривыми, что, казалось, они уже искажают окружающую действительность. А на полу те же самые зайцы. Такие же грязные, только розовые.
Т ретья четверть зала железная, холодная и темная. Временное пребывание в ней вызывало чувство страха, а также желание взять в долг и всенепременно скрыться.
Ну а четвертая была одновременно и простая, и сложная. Но являлась полной противоположностью остальных залов, с зайцами, железными стенами и кривыми зеркалами. Вызывала сонм вопросов, но не давая на них честных ответов, убеждая всех при этом, что мир – это мир и никак иначе. Посреди четвертой секции, как бы в отместку человеческой природе, намалёвана синяя русалка со спиннингом в руках и бычком «Беломора» в синих губах.
— А горячее здесь подают? — поинтересовался Зуля, судорожно сглотнув слюну и прислонившись к синему хвосту кудесницы моря. –Чего-то из-под хвоста пахнет. Рыбой, килькой.
— Ну ладно, Казимир, ты под хвостом пока понюхай, а мы на беседу отойдем. — Филипок подтер пальцем влагу под носом, подтолкнул Эда к железной окрашенной двери. Распахнув ее, Эдвард зашел в полутемную небольшую комнатку. Там под мелодичную музыку «Рамштайна» и не менее мелодичное сопение Годзиллы сидел и попивал ароматный чаек Андрей Джонович.
— Проходи, присаживайся. Поговорим. — Старался казаться учтивым и гостеприимным Андре. Он указал взглядом на свободный стул. Эдвард присел и, глядя на чайник, вопросительно вытянул шею.
— Да, да, да. Можешь налить. Баранки бери в прикуску. Годзилла, передай продукты.
Баранки оставляли желать лучшего, но за неимением бутербродов с икрой сгодились и они. Утолив первый голод чуть ли не ценой зубов, Эдвард все-таки решился спросить Андре о причине своего вызова.
— Ну чего скажешь? Зачем звал?
— Слышал я о твоих поисках спонсорской помощи в деле прокладки нового пути и уничтожения старого путём засыпки и закладки временно отслаивающихся и подкрепляющихся на участке, обрабатываемом почвенно заземляющихся и непосредственно углубляющихся…
— Сам-то понимаешь, чего говоришь? Цицерон…
— Короче, денег хочу вам предложить. Вы ж колодцы хотите копать? Вот я вам денег и дам.
— Вот так просто дашь или чем-то обязаны будем?
— Нет обязаны не будете. То есть будете, но… не будете, в общем. Короче, слушайте: дам я вам посылочку. Почему именно вам – потому что доверяю безмерно. Надо будет довести эту посылку до адресата и только до него, — томным голосом нашептывал Андре, порываясь постоянно вскочить и обнять Эда как родного.
— Что за посылка? — спросил Эдвард, ловко уворачиваясь от объятий, чем вызывал у новоявленного дона нервный тик. – Объясни, не таясь.
— Сейчас объясню. Держи. Смотри. — Андрей Джонович прошуршал под столом и извлек кусок белого стекла. Указав на него пальцем, он нарочито продолжил: — Это алмаз чистой воды.
— Очень чистой?
— Чистейшей. Стоит очень много. И только тебе я доверяю его. Никто и никогда не смог бы завоевать моё доверия, как ты. И потому я вручаю тебе этот алмаз. Сейчас в моей жизни произошел тактический пересмотр ценностей и сущностей. И для того, чтобы повысить свою значимость в этом мире и отказаться от материальных значимых ценностей, вызывающих судорожное желание…
— Какое желание?
— Судорожное… желание. А что? Что-то не так?
— Да нет. Продолжайте, — Эдвард слушал пафосную речь и думал о счастливом Зуле, оставленном за дверью и освобожденном слушать весь этот феерический бред.
— Ну вот значит. Беспокойных и судорожных. Короче, отвезете по адресу и получите денег. Билеты и командировочные выдаст Филипок. Филипок! Слышишь? Выдашь билеты и командировочные.
Для Филипка, который стоял у двери и слушал пафосные речи патрона, предыстория заканчивалась не очень радужно. Сложилось неотвратимое впечатление того, что кто-то, но не они с Годзиллой, заработает кучу денег. И от этого было плоховато на сердце и на душе. Но в ответ пришлось кивать, соглашаясь со всем. – Хорошо, выдам. Все.
Эдвард поднялся со стула и, завернув в лежащую на столе газетку «алмаз», вышел в коридор, где под хвостом синей русалки спал Зуля. Аккуратно ткнув его локтем в бок и дождавшись, пока товарищ разомкнёт веки, Эд устало произнес: — Пойдем. Там все расскажу. – И вытолкал Зулю на улицу.

– Нет, шеф, вы, конечно, фигура сугубо самостоятельная и, без сомнения, подкованы на всякого рода «поганках». Но когда по вашему желанию мимо нашего рта проплывает кусок белого хлеба с шоколадным маслом, мы на это смотрим отрицательно. Правда, друг? – возмутился Филип, как только авантюристы спешно покинули злачное заведение.
Но друг не отозвался на вопрошающую речь. Он стоял очарованный и смотрел в дальний угол комнаты, где толстый мохнатый паук под хрип садиста из Рамштайна давил зеленую навозную муху. Короткий ласковый удар в бок вернул жулика в реальность. Годзилла икнул и прохрипел:
– Да… Шеф… Масло… м-м-м… рот… друг… А на фига это всё надо? – сжав кулаки и выпятив от непереносимой обиды нижнюю губу, он опять вперил безумный взгляд в угол комнаты, забыв обо всем на свете.
– Ну что ж, видно, настало время рассказать вам о масле, о бутане и о бесконечных очередях в мексиканское посольство желающих получить вид на жительство в скромной и благополучной стране. — Андрей Джонович слегка прослезился, но, подавив в себе эмоции, продолжил: – Хотите заработать денег на жизнь? Вижу, что хотите. Я тоже, к счастью, этого хочу. И не машите бестолковой репой, Филип. В этой жизни все решения принимаю я. А вот когда вы будете на моем месте… но вы никогда там не будете. Но если будете, то решение останется за Годзиллой… Да что он там стоит, как статуя? Пните его, а то мне надоело орать в пустоту.
Но озадаченный Филипок не решился снова приложить Годзилле, потому просто толкнул его легко в плечо.- Продолжайте, шеф. Он все слышит.
– Ну, вот, значит. Масла нет. Тьфу ты!
– Мы чего, масло повезем? Вот что за день такой! Сначала двум кексам заработок в виде стекла непонятного отдали, потом выясняется, что надо везти непонятно что непонятно куда. И этот убогий тут стоит, хоть бы слово сказал. — Филипку даже захотелось выругаться матом на Годзиллу, но, судя по тяжёлому дыханию, тот вконец пришел в себя, и поэтому грек не решился испытывать судьбу.
– Да нет, друзья мои суровые. Ни пропан, ни бутан не причём совершенно. Причём тут как раз-таки эти два кекса, как позволил себе выразится Филип, которым я впарил под видом необработанного алмаза кусок стекла с фабрики имени пса Алого и его верного помощника Карацупы. И они купились. В их обязанность будет входить доставка этого камня по назначению в определенный пункт. От вас же требуется негласное их сопровождение с последующим изъятием путем банальной кражи этого никому не нужного стекла.
– И чо? – подал голос тезка умершего ископаемого.
– А вот тут-то и самое главное, – Андре ласково, но с отвращением обнял союзников за потные плечи и зашептал: – Вы же знаете, что они два миллионера подпольных, чёрт их возьми. Вы же знаете, какой кэш они сорвали с этого Пизанского туалета. А куча навоза за конюшней? Она им тоже принесла кое-какие дивиденды. А билеты на Луну? Сколько было желающих? Только ты, толстомясый, отнес туда все деньги нашего фонда «Тайга для Лыковых, и не только». Не помнишь? Я помню! А бесплатные туалеты в лесу? Нет, это не они. Это ты Филипок мне предложил. А я, дурак, купился. Ладно. Это почти в прошлом. В настоящем другое. Вы значит, украдаете. Ну, воруете стекляшку. Они являются ко мне, не выполнив задачи поставленной. Я обязываю их мне заплатить. Вот и всё! Миллионеры – без денег, а вам – доля малая, слава и почет. И не надо ни о чём думать, и им, и вам билеты я уже взял. Выезд завтра. Помыться, побриться, горькую не пить. Завтра «как штыки» на вокзале, дышите в спину двоим фраерам. Поняли?
– Чего ж не понятно-то, – с тоской на лице протянул грек. – А при чем здесь Бутан-то?
– Эх, други мои ситные, – с вожделением и лаской заговорил Андре. – Я ж по нации не американец какой- то, не туземец с острова Пасхи. Я кровью своей чувствую родство с неизведанным народом. Бутанянин я! Или Бутаниист. Не могу ещё правильно сказать. Получим миллионы за стекляшку, соберу вещи и в путь. Море там есть, наверное, буду на море жить, ни о чём не думая.
– А если нет моря-то?
– Как нет? Море везде есть! Даже в Польше. Знамо дело.
– А какое там море-то? – переспросил Годзилла, торжественно икнув. – В Польше?
– Как какое? Чёрное, конечно. Хорошее море!
Выслушав нотации, два бедолаги поплелись приводить себя в порядок перед дальней дорогой. А в это время два других бедолаги обсуждали внезапно явившееся счастье в виде нелепой стекляшки и столь же нелепой поездки

——————————————————————————————————————
– Ну что, мой милый старинный друг, – произнес Эдвард задумчиво, прищурив взгляд, направленный в противоположенную от Зули сторону. – Сведем дебет с кредитом и посчитаем сальдо. Так, в наличии у нас: А – Стекляшка, неизвестной и непонятной пробы. Б – Конверт, судя по толщине, напичканный билетами и деньгами. В – Хитрющая рожа нашего работодателя.
– Почему стекляшка-то? – заволновался коллега. – А вдруг и не…
– Говорю стекло, значит, слушай. Я ему этот кусок сам впарил два года назад под видом космической пыли. Он просто забыл от волнения. Ладно. Надо отвезти, значит отвезем. Тем более, что все труды оплачиваются, – и чуть-чуть подумав, бросил: – пошли, знаю куда.
Ничто не могло испортить комфортного настроения. Ни мухи, плотным кольцом взявшие в осаду праздничную робу торговца космическими удовольствиями. Ни сигналы о помощи пассажиров воздушного шара из Южной Африки, приземлившихся в Антарктиде на дрейфующую льдину ввиду плохого образования его запускавших. Ни хромая лошадь, бесцельно бродившая у пекарни, пинавшая пустые банки из-под пива и наслаждающая их прощальным звоном. Авантюристы шли вперед. Эдвард шагал нагло и упрямо, Зуля, наоборот, семенил с видом вечного проигравшего.
— Вот и пришли, пожалуй, – ни к кому не обращаясь, произнес Эдвард и резко притормозил перед парадным входом обветшалого здания, на котором гордо висела ржавая покосившаяся вывеска с отчеканенными строгими словами, и почему-то на английском: «Пост–офис». По-здешнему «Почта». По преданию, её сюда приволок и обменял на шампанское старый местный рыбак Крилев Лола, обнаруживший её ниже по течению Гольфстрим.
– Так, Андриян. Слушай команду. Я зайду сюда, а ты медленно, но уверенно идешь в промтоварный магазин и покупаешь чертёжный футляр. Тубус называется. Он очень нам в дальнейшем пригодится. Зачем — потом объясню. Всё, вперед, времени мало. Ещё в порядок себя приводить. Да мух за собой в магазин не волоки, разгони по дороге!
– Хорошо, шеф!
– О-о-о, шеф! А почему не босс? Или не патрон? Что, Зуля, мухи закусали?
– Нет, не закусали, но учитывая тяжёлое положение в состоявшихся событиях, отдаю в ваши… в твои руки приоритет принятия окончательных решений и…
– Во как тебя в этой куче накрыло-то. И отпускать, видно, не хочет. Ладно, принимаю приоритет. Иди. Одна нога здесь, другая там.
Зуля выслушал, развернулся, и, отмахиваясь от опьяневших мух, пошаркал за столь нужной в их деле штукой, тубусом.
А Эдвард шагнул в почту, столкнувшись на входе с рыжим наглым отроком, хитро оглядывающемся. На лице у него было написано, что хочет напакостить и убежать.
– Привет, девчонки! Бандерольку бы отослать. Можно? – крикнул в пустоту Эдвард, приблизившись к стойке.
– Кого посылать вздумал? То есть чего будешь слать? – пропела приемщица.
Эдвард достал из сумки кусок стекла, обтер его и с грохотом выложил на стойку: – Да вот, корешку лучшему лунный камень в подарок от нашего общества независимых экспертов группы «космопоиск». Он позавчера прилетел камень этот. Тёплый ещё. Вдруг он ещё информацию космическую в себе несёт. Вот друган и расшифрует её. А нам почёт и деньги!
– А-а-а! Ну ладно, отошлем. Ручку возьми там, на цепочке привинчена. Бланк заполни, – и, немного подумав, добавила, как бы между делом: – Я, когда на стекольном заводе пивные бутылки на заказ выдувала, у нас таких лунных камней на заднем дворе прорва валялась. Вот я не знала. Сейчас, наверное, уже почётным членом была бы Общества вашего!
Эдвард шагнул к столу и с удивлением обнаружил, что ручка отсутствовала. Присутствовала только цепь, на которой она, видно, держалась. Пошарив в кармане, он достал на свет зашарпанную шариковую ручку и сходу написал бланк: г. Вымя. ул. Вымя. Кощееву В.Ы. Сложил вчетверо бумажку и незатейливо крикнул: «Эй, дядя, ручки-то нету. Чем написать-то? Пальцем?
Приемщица тоскливо почесалась, понюхала пальцы и торжественно резюмировала: — А, ведь это он! Рыжий окаянец! Не зря он здесь час пасся. И анекдоты мне похабные рассказывал. Бдительность мою усыплял. Поймаю – уши оторву, извергу! На ручку – пиши! Заведующей нашей, умницы. — С этими словами она передала в окошко неприхотливую ручку «паркер» с золотым пером. Эдвард постоял полминутки, засунул в окно бланк, кусок стекла, свою ручку с колпачком от «паркера» и, увидев, как поданное им исчезло с глаз, развернулся и вышел прочь, на улицу. Но то ли нога подвела на выходе, то ли, что-то наложенное котами вынудило потерять равновесие. Эдвард упал. Но обидно было и не само падение. И не издевательское наслаждение посторонних этим падением. Обидно было, что ладони, выставленные вперёд, уткнулись прямо в самый центр нехорошей кучи. И ничего поделать уже было нельзя.
Привстав на коленки и с отвращением глядя на свои ладони, Эдвард обнаружил, что к ним вместе с кошачьим дерьмом ещё прилипла какая-то неведомая желтая медалька, тоже сильно замазанная и дурно пахнущая. Но благо рядом, как и везде, была вечная, антикварная лужа размером с озеро Байкал, и проблема решалась.
Эд подошел к маленькому здешнему озерцу, с отвращением, сглатывая предательскую слюну, прополоскал свои ладони и оказавшуюся в руках медальку.
— Помыться решил? Я видел, как ты грохнулся. Думал, что нашел чего. Уж очень быстро ты нырнул. О и правда чего-то нашел! Дай глянуть одним глазком. Ну, лиса какая-то. Монгольская, похоже. Лыбится, сволота. Похоже, над нами смеется. – Стоял рядом Зуля и причитал, с тубусом и без шлейфа пьяных мух. В ладони у Эдварда лежала жёлтая медаль с рожицей хитрой смеющейся лисицы, которая словно предлагала новому владельцу себя в качестве охранной грамоты на ближайшее неизведанное время. Подкинув в руке неведомую цацку, Эд окинул взглядом придорожные кусты, заприметил в них спящую козу, выпущенную на вольные хлеба, прицелился и… бросил медаль в карман.

5 Глава .
Ключ на старт

– Извините, извините… да извините вы. Да пошел ты… Дай пройти… встал, как лошадь, ни туда, ни сюда. Девушка, скажите, я могу…? Слушайте, вы!!! Сволочь, чего мне в бок-то суете? Девушка, я могу…? Ты, урод, я же сказал… Девушка, вот деньги… Дайте мне… ага.. ага… мне. Два билета. Куда? Не знаю. Главное, чтоб сутки ехать. Ага. Во. Спа…. Ну, убогий, ты напросился. – Почти полностью сорвав голос и едва не лишившись всех нервов, Эдвард наконец-то приобрел долгожданные билеты в неизвестном направлении. Дело оставалось за малым: встретить дольщика, с которым было обговорено место и время встречи, и дождаться поезда, который увезет их в неведомые края.
Выйдя из здания вокзала и по-прежнему находясь под сильным, неизгладимым впечатлением от крайней невоспитанности отъезжающих, Эд сразу же увидел Зулю, державшего в одной руке тубус, а в другой руку рыжего чудовища, по вине которого заведующая почтой лишилась всех привинченных, прикрученных, приклеенных и прибитых ручек, ну и своего «паркера» в том числе. Эдварда такой расклад явно не устраивал, и он решительным шагом направился к стоящей у столба парочке, полный решимости закатить скандал. Увидев подходящего компаньона, Адриан заулыбался, зачесался и спрятал рыжего за спину, состроив при этом отсутствующую мину.
-Слышь, Зуля, ты чего, за клюквой собрался? Что за наряд? Сапоги болотные, плащ какой-то покоцаный. Харя вся в газетах. Шапка зимняя. Клещ, какой-то рыжий, рядом. Ты чего? Нам ехать сутки. Тебя сейчас в исправдом заберут, личность выяснять. С какой ты помойки сюда явился? Валенки бы одел, на улице лето. Забыл, что ли, от волнения? Я с тобой с таким не поеду — . Эд сделал движение в сторону, показывая всем видом, что собирается уходить, но немножко задержался.
Напарник взял его нежно за локоток и виноватым голосом залепетал: – Сейчас все расскажу. Сейчас… сейчас… С чего начнем?
– С него, – тоном, не терпящим возражений, сказал Эд и ткнул пальцем в рыжего юнца. – Кто это, моншер? Откуда ты его надыбал?
– Это мой друг! То есть мой новый, внезапный друг! Я встретил его сегодня случайно, возле валенок, чугунных. Он там стоял и не знал, что к нему идет избавление в моем благородном лице. Он «потеряшка», отстал. Правда, я не понял, от кого, но ему, он сказал, надо ехать. Я решил, может, ему надо ехать с нами? Ты сам с ним поговори. Он тебе лучше всё расскажет. Давай возьмём его с собой. Довезём его до дома.
– До какого?
– До евоного!
– А! Да до его дома его везти не надо. Он сам дойдёт. Недалеко. Ты знаешь, кто этот «потеряшка»?
– Я? Нет. Он не раскрыл тайны своей мне.
– Ладно. Хватит. – Эдвард устало махнул рукой и свистнул, подзывая рыжего шкета. Тот незамедлительно подбежал, но остановился на некотором расстоянии, чтобы в случае опасности успеть унести ноги подальше.
– Ну, привет… «потеряшка», – сказал Эдвард, протягивая ладонь для приветствия.
– Ну, привет, – проговорил рыжий шкет, но руки не подал, а спрятал за спину.
– Знакомься, Зуля. Перед тобой стоит достойный отрок, сын своего отца, тоже не менее достойного. Иван Глебович. Ваня. Более известен местным жителям, безмерно страдающим от него, под благозвучным именем Воник. Его папа, достойнейший Глеб Егорыч, на данный момент является, как тебе, Зуля, известно, головой нашего города. Поэтому этот маленький сатрап проводит свои акции, никого и ничего не боясь. Видишь, Адрияныч, как ларчик просто открывается. А ну быстро домой! Я ж не папенька. Я быстро тебя в чувство приведу.
– Постой, постой, Эд. Может, ты путаешь? Он же рыжий. А Глеб Егорыч и его половина тёмные. Может, это не он?
– Да он это, он, – потянулся Эдвард и уже без крика. – Отсылай его домой, скоро ехать. Билеты я взял. А чего ты так оделся-то, чепушило.
– Ой, ты, гуслик, как он тебя забавно назвал. Петушило. Ой, рассмешил! – заулыбался во весь рот рыжий Воник, не забывая искоса контролировать действия Эда.
– Даже не знаю. Хотел по-праздничному. Побрился, помылся. Вот лицо маленько порезал бритвой. Сунулся в шкаф, а костюм дырявый. Мыши видно продырявили. Ну и прикинулся по-спортивному. – Не хотел Зуля оправдываться, но надо было.
– Да! Экипировка хоть куда! Но сапоги надо поменять на более удобную обувь. Народ не поймёт. Короче или ты едешь без сапог, или я еду один. Понятно, монсеньер?
Похоже, вопрос с переобуванием Зули так и завис бы в воздухе нерешённым, если б не неожиданное вмешательство в назревшую ситуацию наглого юнца. До сих пор, пока Эдвард отчитывал компаньона, грозя ему увольнением, разжалованием, гауптвахтой, рыжий «перец» мирно стоял в сторонке и с упоением ковырял в носу. Но как только Эд залез в свой карман, и извлек на свет потасканный конверт с билетами, вьюноша быстро оказался рядом. Беседа между компаньонами и рыжим отроком длилась недолго, минут сорок, сопровождалась дикой жестикуляцией, уходом и приходом всех вместе и каждого по отдельности, некоторыми нецензурными словами и составлением кукишей перед лицами. Преимущественно перед лицом Воника.
Наконец, дискуссия подошла к своему завершению. На свет всплыл конверт с билетами, купюра в сто рублей и медалька с хохочущим Патрикеем. Всё это незамедлительно перекочевало в карман Рыжего, и процессия, раздвигая ногами лужи, поперлась вперед, к дому отца своего сына.
Домик, к которому Воник подвел своих новых, ну если не друзей, то, наверное, новых жертв своих беспредельных действий, был не новый и зелёный. Архитектурно он впитал в себя все мыслимые и немыслимые фантазии владельца и периодически, в зависимости от меры поступления денежных средств, фантазии новых его строителей. Здесь были и рококо, и готика, и все вместе взятые барокко со всеми вытекающими отсюда последствиями. Единственное, чего не коснулись архитектурные изыски — забор и баня. Забор был каменный, а баня – деревянная. Рыжий подошёл к воротам, указал компаньонам на вкопанную у забора лавку, приглашая их присесть в ожидании, и скрылся на территории, громко заорав. – Бабуля… Ба-а-а-бу-ля….Ба-а-а-б-б-б-у-у-у-у-л-л-л-л-я! Н-у-у-у где же ты-ы-ы? Куда ж ты запропастилась-то? Времени нет вообще, – плаксиво затянул Воник, не забывая при этом зорко осматривать батюшкину коллекцию обуви и карманы верхней одежды отсутствующих членов семьи.
– Иду, иду, касатик ты мой огненный. Не вой, как козел у бани. Видишь же, ползу скоренько. Не успеваю на твой противный крик!- В дверях каменного каземата показалась старушка в спортивном костюме, зажавшая под мышкой лыжные палки. – Глаголь, отрок. Только мухой давай. Меня на поле ждут. Девичник у нас, партейку в гольф сгоняем. Пивка попьем.
-В гольф? А чего палки лыжные опять взяла? Опять без очков в спортинвентаре копалась? На ощупь. Ладно, это не главное. Главное, бабуля, в следующем. Собрался, значит, я к Мише-оленеводу в сопки на пару дней. Ужинайте без меня. Впрочем, завтракайте тоже. Ты уж собери мне с собой съестного чего-нибудь дней на пять. Фотоаппарат, магнитофон, киперную ленту, эхолот, лодку резиновую и костюм вольного каменщика. Потом облигации пятипроцентного займа и калоши дедовы. Газеты из архива НКВД и картину Дупеля «Заноза». А также…
– Воник, милый, а где ж мне это всё взять? А зачем же это всё тебе? Ну ладно, я понимаю, Дупеля, а ленту-то зачем? Может, я просто картохи нажарю? А? — И в очередной раз наказанная неисполнимыми желаниями рыжего изверга, бабуля, забыв о гольфе и девичнике, двинулась на поиски эхолота и прочих Дупелей, по ходу недоумевая, как было можно променять жареную картошку на какую-то поездку в улус к оленеводу.
А Воник, которого боялись и ненавидели все в доме, а некоторые и вовсе считали его кем-то вроде взбесившегося домового, знал, что его долго никто беспокоить не будет. Потому неторопливо заглянул в батюшкин стол, вытащил купюры, взял пару ботинок с полки, увёл воротник с чернобурки матушкиного манто, затем выпрыгнул в окно и направился к лавке, где его по-прежнему ожидали два новых знакомых.
Примерка папиных ботинок прошла на удивление без происшествий. Они не подошли вообще. Пришлось остаться в сапогах.
– Да! Дикое зрелище! Ладно, пусть будет пока так. Потом чего-нибудь подберем, поизящней. Кстати, мой рыжий новый друг. Вам придётся отчитаться передо мной о проделанной вами работе дома, и вернуть некоторые атрибуты, принадлежащие лично мне. Они дороги мне, как память.
Отчитываться Воник не привык, не хотел, да и не умел. Но без лишних разговоров отдал запрятанный конверт и орден. Только деньги оставил, возвращать не стал, посчитав этот жест чересчур бесцеремонным. Для себя.
– Ну, ладно – на вокзал. Надо «чуду» билет купить. Не зайцем его же везти? Ты мне в копеечку обходишься, рыжеволосый! Возьми у моншера тубус и береги его, как штандарт. Там наше всё! Там свобода и кабаки. Там английский костюм Андрияна и твои конфеты. Там… О-о-о… а эти два чёрта чего здесь делают?
Неподалёку от негативно настроенных людей, в привокзальных раскидистых кустах южной акации, исполняющей роль отхожего места, стояли два верных оруженосца Андрея Джоновича. Они периодически пропускали свою очередь. Эту нехитрую забаву придумал коварный Филипок, чтоб как-нибудь переждать время до отправления вагона и не дать заснуть мрачному Годзилле. Когда в кусты заходил толстый напарник, оставаясь один, он сразу же терялся, и, учитывая его громадную фигуру и не совсем интеллигентное выражение лица, беспокоить его никто не решался. Короче, забава была превосходной!
Годзилла ходил в кусты уже четвертый час. Филипок наслаждался содеянным. Народ протестовал, но молча. Вышедший из здания местный стрелочник, на голове которого по случаю выдавшегося тёплого денька был надет пробковый шлем, приобретенный в местном книжном магазине, достал кожаную дуду и загудел, как пароход.
———————————————————————
На пятый час допроса по делу, связанному с пропажей Ивана Глебовича, Михаил-оленевод признался, что он является действующим представителем организаций «Якудзы», «Триады» и прочих «Коза Ностр». И что он, и только он, является организатором покушения на предводителя кубинской революции. При этом он упомянул своё непосредственное участие в ограблении пирамиды Хеопса. Не признавался только в одном — уворовании и съедении раба Божьего Воника, о причине такового отсутствия.
Но глядя в его наглые глаза и подозревая его в неправде, ему пообещали кинуть в лицо доказательства и вывести на более откровенный разговор.
Взяв мешки и миноискатели, сотрудники органов отправились к чуму грешного оленевода. Набрали, за неимением других, рыбьих костей, башку оленя, съеденного намедни, и бубен, сворованный Мишкой у шамана. По приезду складывали всё по размеру, но Воника из вещей никак не получалось. Галиматья какая-то выходила.
Но Мишка признался под спудом улик. Опера потерли руки. На радостях налили убийце стакан денатурата. Пообещали сто двадцать лет каторги и ушли, оставив выть на скамейке от невообразимой несправедливости и отчаяния Мишку-оленевода, будущего узника совести.

6 ГЛАВА .

НАШ ПАРОВОЗ ВПЕРЁД ЛЕТИ .

Ну не везло по жизни местному, вокзальному псу Бобику, хоть убей! Позавчера вечером, при делёжке ужина, из местного ресторанчика, полаялся вусмерть, с ватагой наглючих, пришлых котов. Учитывая их количественное преимущество пришлось с позором отступить, неся материальные и душевные потери.
Только стал приходить в себя и успокаиваться, настраивая себя на положительный мотив. Нет. Ворона, какая-то бешеная, откуда-то прилетела. Гоняла бедного Боба по привокзальной площади, часа четыре. Отстала только тогда, когда сама притомилась. Присела на ветку рядом со стайкой хохочущих воробьёв, и захрапела от удовольствия, с чувством исполненного долга.
Забрался он от горя и обиды под платформу, и сдерживал слезы собачьи, поглядывая на ноги проходящих мимо.
Так и пролежал сутки голодный и слабый, никем ни понятый. Один разочек только встрепенулся, когда на платформу вышел местный балагур и пропойца Василич, одетый как идиот, по- южному.
Приставил он к своему небритому рту, дуду медную, и свистнул незатейливо пару раз. Да Машенька, затем сходу прокричала в рупора, развешенные на столбах, что паровоз едет, и скоро будет.
Народ загалдел, задвигался, и, построившись в кучу, двинулся навстречу поезду. А Бобик зевнул, посмотрел с ненавистью на стаю воробьев, и стал ждать прибытия вагонов.
Вагоны как всегда прибыли вовремя, но не к платформам, а на какие то параллельные пути. Где их и подгоняли друг к другу два паровозика,стремясь хоть как-то угодить нетерпеливой, разноцветной толпе пассажиров, которая устала уже бегать за вагонами, и матерно выражаясь, обещала оторвать головы машинистам.
Но воздействия это не возымело никакого, и хотя по рупорам уже объявили отправку, а Василич три раза дудукнул, поезд отказывался грузить пассажиров, и метался туда-сюда вместе с толпой. Метались за вагонами и два компаньона. С третьим, ещё не коллегой, но уже и не посторонним.
Эдвард с удивлением, между пробежками, рассматривал удивительный поезд, который должен был доставить их непонятно куда, и непонятно зачем. И всё равно не мог найти ответ на тревожный вопрос: как всё-таки упакуется вся толпа в этот поезд? Если из восьми поданных вагонов, три были площадками, два – товарными, а один – с металлоломом, перемешанным с макулатурой. Оставались два. Один фирменный, спальный. Второй отечественный, плацкартный. Плацкарт отметался сразу же, по причине заваренной двери, и закрашенных, зачем-то белой краской окон. Фирменный тоже не претендовал на перевозку пассажиров, хотя окна и двери были в порядке. И даже труба дымила, видно, согревая кому-то и чай, и душу.
-Не надо, не бегайте, Эдуард. Я вам всё объясню, – кричал Зуля вдогонку толпе, которая растворила в себе Эдварда и не хотела его отдавать.
– Не бегите, то есть не бежите, то есть стойте, то есть… Тьфу ты. Рыжий! Вылови его как-нибудь. Вылови вождя пацан. Пропадём ни за грош. Озолочу! Когда-нибудь.
Устав орать и зыркать глазами, беспокойный Зуля встал у столба, где из рупора привинченного к проводам лилась торжественная песня про лесорубов. То ли рыжий был счастливчиком, то ли поезда устали катать бестолковые вагоны по путям. Но всё в одночасье закончилось. Вагоны мертво встали, клацнув буферами. Толпа тоже встала, клацнув зубами. И наступила тишина. Из замороженной в ожидании , толпы, выполз очумевший Эд, с лицом набок, в чужой шляпе измазанной малиничным вареньем, на голове. С пакетом коричневых, саратовских бубликов, посыпанных маковой крупой , чугунных от старости как подковы. И прикрученным намертво к пиджаку, в районе спины, значком отличника БГТО.
– Что ты мне объяснишь? Я сам себе объяснить ничего не могу. Как поедем то? В макулатуре? Или?… — Ткнул пальцем на три товарные платформы, где лежал каменный, разобранный памятник, древним героям-строителям тракторного завода на жидком топливе и ручной тяге.
Памятник изображал собой нагруженного мешками ишака, который, выпустив из-под хвоста, как из сопла, струю дыма, пытался догнать другого ишака, у которого вместо ног была гусеничная ходовая. По творческой мысли художника преследуемый ишак, видно, и изображал, зарождающуюся эпоху древнего тракторостроения. Поэтому был маленький, дохлый и без груза, но обутый в чугунные траки. Второй символизировал собой людскую отсталость, отрицание всякой новаторской мысли и беспробудное охаивание открытий. И поэтому был большой и с мешками. Маленький, поместился на одну платформу, неразобранным. Большой же ввиду своей объемности – на две. На одной – голова и мешки. На второй – задница и отвалившаяся от периодических сотрясений, струя дыма. Катали по железной дороге это чудо уже три года. После того как незадачливому ваятелю предложили убраться из города вместе с новаторскими ишаками.
В середине состава, прямо за ослами, были прицеплены две товарные теплушки, покрашенные в игривый, голубой цвет и с надписью зазывающей вовнутрь себя «Мин нет». Да мин не было. Пола впрочем, тоже. Зато была крыша, выполнена в стиле английского омнибуса, со скамейками и кассовым аппаратом.
За теплушками примостился вагон со всяким металлическим и бумажным хламом, медным кабелем, латунными плитками, титановыми лопатами. Ну, в общем, всем тем, что в данный момент, на каких то производствах только засоряло территорию и было обузой некоторым членам, какого-то коллектива. И по единогласному решению этих членов, сия железная рухлядь, отправлялась в некогда дружественную страну, у холодного моря. Сугубо на изготовление вечных титановых пуговиц, не менее вечных медных котелков и латунной дребедени в виде вилок, ложек и подстаканников.
Спокойным в сложившийся ситуации оставался только, местный псина бедолага Боб. Ему точно не надо было выбирать спальный вагон, размер скамейки, и облаивать отвалившуюся от каменного, гончего ишака, нужную деталь, в виде воздушного выхлопа.
А рупоры на столбах, шумно отрыгнув и икнув в пространство, сообщили ласковым, нежным голосом Машеньки: «Да убери ты руки от меня, убожество. Иди дрезину прицепляй к поезду. На неё пять билетов продано намедни. Гони всех в закрашенный вагон. Второй от ишаков . Сейчас им двери там растворят… Ручищи то убери свои блудные от меня. Ой… ой… ой… Поезд до Ербалово отходит. Уже… пошёл… кажется…». И толпа, с недоумением прослушавшая сей монолог, ринулась, сметая на своём пути урны и скамейки, к закрашенному краской вагону. Концессионеры решили пропустить это дело, и встали потихонечку в сторонке, наблюдая за творческим передвижением разносортной толпы, разбавленной вкраплениями знакомых силуэтов, в виде Годзиллы и его верного оруженосца и афериста Филипка.
– Пойдём и мы Зуля! Чувствую, достанутся нам только стоячие места. В тамбуре. Да и на малого у нас проездного нет. Слышь рыжий! В собачьем ящике поедешь. Или Адрияна туда запихаем. Раскиньте на картах, кому это торжественное место выпадет. Впрочем, не раскидывайте. Зулю туда впихнем. Ему не привыкать, без бумаг путешествовать по миру. Алле! Концессионер! Чего призадумался? Там не холодно. Да и ехать то всего полсуток. Ладно. Двинули. Судьбу испытывать.
Загрузка проходила торжественно и без замечаний. Эд с сотоварищами грузился последним. Отодвинув чуть-чуть в сторону мальца с компаньоном он подошел к проводнице. – Уважаемая! Вот два билета, но нас трое. Нельзя ли?
– Нельзя.
– А если?
– Если если – то можно.
–Хорошо. Будет если. — Эдвард развернулся к компаньонам и чистосердечно признался, что денег у него нет на третий билет, но кого-то из них он терять не собирается, намекнув при этом чтобы они просмотрели свои карманы на наличие в них денежной массы. Но получив отрицательный ответ опять развернулся к проводнице.
– Мамаша! Денег нет. Есть одна чрезвычайно драгоценная вещь. Очень нужная в хозяйстве и в обществе. Нам она сейчас ни к чему и поэтому мы обменяем её на поездку. Если вы не будете против. А вы не будете против, когда получите её. И ещё…
– Хватит глаголить.- отозвалась «Мамаша», – или давай и садись. Или поезд отправляется, и вы остаётесь. При своих нужных вещах и своём интересе.
Поняв что ситуация подошла к своему логическому завершению, Эд засунул руку в карман, и извлек на свет медаль с хохочущей лисой. Повертев её в руке, и с жалостью глянув на морду веселой лисы, вздохнул и протянул медаль проводнице.
– Держите мамаша. Наслаждайтесь.
– Ну и чем же она пригодна в хозяйстве то? А тем более в обществе? — «Мамаша» с недоумением, но с интересом поглядела на врученную ей цацку.
– Как чем? Как чем? Если дырочку положим в ней просверлить и веревочку продеть, да на выю подвесить, за медаль сойдет. Если напильничком обточить, то можно шурупы заворачивать вместо отвертки. Обточить потоньше – можно пакеты на рынке резать. Тьфу, это не для вас. В общем нужная штука. Да и золота в ней, правда, малая толика, но есть. Берешь?
– Проходите. Место найдете, то садитесь. Аккуратней только. Курить и пить только в тамбуре. Нецензурных слов на скамейках не писать. Туалет не работает. Чаю нет. Да братьев не злите ни в коем случае. Нервные они дюже.
Когда троица неспешно проникла в вагон в поисках сидячих мест, народ уже рассортировался на занимаемой им площади. Не спеша и вальяжно доставал кулёчки, бутылочки и прочую дорожную шелуху, так незаменимую во всяком путешествии.
В конце вагона был накрыт богатый вино-водочный стол, украшенный четырьмя непонятными личностями с лицами, не отмеченными печатью особого ума, и потому не выдержавшие никакой критики в свой адрес, и в адрес портянок и носок.
Похоже, это и были так называемые «братья». Пятый «брат», находившийся рядом, был Годзилла. А шестой, тоже, по-видимому, каким-то краем хотевший испытать родственные чувства, Филиппок.
Кинув взгляд в сторону, Эдвард с удивлением обнаружил три места, почти свободных, если не брать во внимание стоящие на них носилки, с привязанным к ним каким-то телом.
-Не переживайте, сейчас присядем. Только в сторонку чуть-чуть отойдите, чтоб не мешать братейникам нам места освобождать», – услышал Эдвард от маленькой старушки, стоявшей у окна, и отодвинулся с напарниками от прохода.
-Отплываем – пропела важная проводница, и икнув, добавила, – следующая конечная. Ербалово. Хватай мешки, вокзал отходит.
Поезд лязгнул буферами, и тихонько поплыл по рельсам в далекую, неизведанную даль под заманчивым названием, Ербалово. Поплыл не один, а с целым вагоном, оставив остальные на путях, отстегнутые в суматохе чьей то доброй рукой. Остались теплушки ,а-ля омнибус, остался фирменный, итальянский. Остались и ишаки с грузом и отвалившимися дымами. Не остался, правда, ещё один вагон, с ненужным никому металлом. Нельзя было его оставлять, это понимали, все кто нуждался в пуговицах, котелках, и, прочих титановых лопатах. Благополучие, оно дороже меркантильных интересов отдельных личностей.
Тем более паровоз, который вез этот вагон, интереса для этих личностей никакого не представлял. Значит, в случае потери вагона не мог быть передан в качестве компенсации.
И вдруг с платформы, долгожданное, развалисто истеричное, прибив к земле мух и голову зевающего Бобика: «Яш-а-а-а-а!!! Цукерберг!!!! Куда тебя-а-а-а!!! Верни-и-и-и-сь! Забы-ы-ы-л-а-а-а! Отдайте Яшу. Демоны!»
И как будто по команде, встали в полный рост четыре гиганта-богатыря. Четыре брата от одной матери, но от разных отцов, беспредельных. Четыре борца за справедливое существование портянок и носков, за космос и балет, за безбилетный проезд и за возвращение Яши не пойми к кому. Растолкав всех по пути, включая тётку с ведром прошлогодней, квашеной капусты, они приблизились, к носилкам, схватили их,и под общие радостные аплодисменты, выкинули в окно, сказав при этом благостные, греющие их душу, непонятные слова.
– Ну вот, места свободны, садитесь, –проговорила бабуля, пройдя к окошку, на освободившееся место. –
-Постойте! А откуда вы могли знать как будут разворачиваться события? – задал вопрос, ничего не понимающий Зуля.
– А чего тут знать? Он уже два года так домой едет. Доехать никак не может, болезный. К следующему поезду опять поднесут его на посадку. Опять эти четыре ухаря его взад сгрузят. К любимой. Яшу нашего. Да все уже к этому привыкли.
– Постойте, а как же они всё время пересекаются? – Так поезд то один, все постоянные пассажиры, кто за колбасой, кто на экскурсию, кто на работы.
– Ну, за колбасой, и на работы, это я понимаю. А экскурсии то какие? Кучу дерьма разглядывать? Или валенки чугунные возле бани?
– Может, и валенки. Не знаю. Давайте отдыхать. Погрузка сегодня была нервная.- Бабуля отвернулась к окошку и засопела. А партнеры под равномерный стук вагонных колес, задумались каждый о своем. Зуля задумался о несправедливости распределения обязанностей при строительстве целлюлозно-бумажных комбинатов, и незаконной вырубке девственных лесов в устье реки Лены.
Рыжий отрок вспомнил своего кастрированного кота, и переизбранного на пожизненный срок, отца-депутата. А также красную ленту, которую порвал на финише ямайский бегун. А Эдвард? Эдвард ничего ни вспоминал, и не о чём не думал. Он спал и видел во сне гору из прекрасного алмаза, врученного ему для передачи кому-то неизвестному. И лису, смеющуюся хитро и смело…

7 ГЛАВА .

«А ЧЕГО ОНА ОРЁТ ШАЙБУ, ШАЙБУ? НЕ ЗНАЮ, ФЛЭШМОБ НАВЕРНОЕ .

Забор, это такое же передовое изобретение человечества как положим колесо, брачный контракт, финансовая пирамида, и другие крайне нужные в хозяйстве вещи, включая андронный коллайдер и прочие бозоны Хиггса. Не будь в жизни народа этого изобретения, человечество многое потеряло бы в своем развитии и, наверное, даже не улетело бы в космос и не открыло бы силу влияния написанного, на умы и аппетиты читающих.
История забора доподлинно неизвестна, что заставляет светлые, да и не очень, умы, биться над решением этого труднейшего ребуса. Что появилось раньше? Забор или яйцо? Кура или петух? . Ньютон или яблоко, треснувшее ему по башке?
К единому мнению вся эта когорта исторически подкованных людей так однозначно и не пришла. Оставив эту проблему на суд общественности и прочих кухонных интеллектуалов и противников существующих режимов. На протяжении всего своего исторического становления человек разумный преуспел в совершенствовании забора и изобретения продукции, помогающей бороться с заборами, людьми их строящими, а также живущими за этими заборами.
Заборы сначала воздвигались не особо приметные и крепкие. В основном из костей скушанного мамонта и немытой посуды. Но далее, когда человек научился кипятить железо, заборы пошли каменные. Впрочем, ядра, разрушающие эти преграды, тоже стали каменными. Но прогресс не стоял на месте, и вместе с телефоном, пилкой для ногтей и парикмахерскими для домашних животных, появились невидимые заборы.
Человек, находившийся за забором не мог чувствовать себя защищённым если рядом с ним не находилось железа, пищи, и толпы единомышленников полностью поддерживающих мысли и деяния хозяина этого забора.
И чем величественнее был забор, тем сильнее и величественнее был хозяин этого строения. Ну, по крайней мере, всем так казалось. Говорят даже, что какой-то удивительный человек, решил оградить забором всю страну. Но стройматериала не хватило и пришлось работы бросить на половине строительства.
За что другие удивительные люди оскорбились ,и, обойдя это нелепое строительство, решили посмотреть и наказать новатора.
Посмотрели, наказали, да так и заходили частенько в гости без приглашения. Так и остался недостроенный забор, увековеченный в банке тушенки, массой народа живущей в зозаборье, и прекрасной гимнастикой, оставив в недоумении и загадках весь остальной мир.
Вот так и пошла вперёд, непознанная эпоха заборов и личностей пытающихся их соорудить. Постановили ставить заборы везде и всюду. Ограждать вся и всё что может убежать, и что можно будет украсть. Детишек в садике, собак в будках. И даже… короля в замке. Чтоб не дай Бог, не убежал, когда проворуется.
Появились заборы, заборчики и заборища. Однажды люди решили посмотреть, есть ли забор на Луне – спутнике Земли. Полетели, посмотрели, не нашли. Но бросить это занятие уже совсем не захотели. Так и продолжают летать, всё дальше и дальше, в надежде найти ну хоть какой-нибудь заборчик. Вот так!
Недаром один очень известный, ну не классик, где-то рядом, написал «Снимите шляпу с головы, перед забором все равны. И если дверь найдете в нем, закройте на запор.Ведь день и ночь, и в час любой, храня несчастный наш покой, стоит его величество, забор…».

—————————————————————-

Постояльцы вагона, закончив все свои неотложные дела, связанные с поглощением куриц и хлебов, а также с дальнейшим посещением тамбуров и туалетов, наконец, потихоньку утихомирились, и, поковыряв в носах дружно предались Морфею.
Отказались спать, ввиду неотложного разговора, только две концессии. Эдвард с товарищами, и Филиппок, с пришедшем в себя, объёмным Годзиллой.
– Брат, ты уже в памяти? – стараясь перешептать дружный, могучий храп четырех исполинов, – спросил Филиппок.
– Уже да. А что это? Что со мной? Глаза режет. Дай чего-нибудь поесть. Не томи. Да чёрт с ним. С огнетушителем. Новый купим. Я договорился. И сразу же уйдем. Ты – на юг. Я – на север. Потому что если поймают нас, ответку придется держать. А я не могу. Я еще гараж не достроил, – прошептал, ни пойми чего, и не пойми кому, очарованный запахом Годзилла.
– Да братан. Судя по твоей белиберде, ты ещё не плотно в себе. Ещё летаешь. Сейчас объявим посадку. – Изрек сын Эллады, и сходу натянул на физиономию друга, тарелку с недоеденной, квашеной закуской, со стола братьев.
Нежданная пища оказала благотворное воздействие на ум и действия, строящего гараж, Годзиллу. Он резко сел на задницу, громко чихнул, прилепляя остатки проквашенной пищи к стенам, потолку, и лицам храпящих братьев. Сдернул с головы тарелку, не глядя по сторонам, приделал её на голову самого младшего и, вытянув губы трубочкой, запел. Песня его была тихой, суровой и жестокой. Про трактор, который перевозя турнепс, подорвался на мине, жестоко поставленной на дороге людьми, сто лет назад. Но смелый тракторист не растерялся и в мешках перетаскал весь овощ в конюшню. Чем выручил конюха, табун лошадей, и свою девушку, служившую на конюшне ветеринаром.
Дослушивать концовку этой ахинеи Филиппок отказался, так как знал, что в конце будет пьяная свадьба, счастливые кони и подарок в виде ста подков, приколоченных к крыше завода, и потому пнул ногой исполнителя.
–Да не пхайся ты. Слышу всё. На самом волнующем перебил, убогий. Там свадьба ещё будет. С подковами. – Ладно, про свадьбу потом. Сейчас о деле. Сведем дебет и кредит. Рассказывай, что шеф говорил, что наобещал, и сколько у нас денег?
– Постой, постой. Ты же рядом сидел , и слушал всё. Что за вопросы провокационные.
– Да если честно, заснул. Ничего и не слышал. Помню алмаз, какой-то, помню акции Алабинского рудника, помню кота, который нассал мне в ботинок. И всё! Потом спал.
– Ой, мама, роди меня обратно! Так я ж тоже спал. На тебя понадеялся. Что делать? Что делать? – шёпотом заверещал Аристофан, и с огорчения шлепнул ладонью по шлемке с капустой, одетой на голову младшего брата, вызвав тем самым у последнего обильное слюноотделение.
–Да. По итогу сальдо не в нашу пользу. – Также шепотом заверещал Филиппок, глядя с ненавистью на Годзиллу,
– Будем выбираться из сего положения без ущерба для нашего авторитета. Сколько у нас денег?
– Каких авторитетов? Каких ав…? Курва. Да денег хватит. Что предлагаешь?
– Пока предлагаю следить за этими двумя товарищами. А там телефон найдем, и позвонишь шефу. Дураком прикинешься. Хотя чего тебе прикидываться? Годзилла она и в Африке, Годзилла.
– Но, но! Ты разговаривай, да меру знай. Не ровен час… Ладно делаем так, как решили…Ты решил. Дальше посмотрим. И не называй меня Годзилла. Меня мама Фалей звала. Полное имя Валентин. Отчество… Да не нужно его. Просто Фаля. Да кинь ты им на лица портянки. Утомили своим храпом. Спеть не дадут. – сказал задумчиво Годзилла, и также задумчиво посмотрел в сторону концессионеров, тоже обсуждающих что-то между собой. Видно тоже сводили дебет и кредит под храп, и ночные переживания окружающих.

– И отослал я эту стекляшку к корешку своему, а тубус, что сейчас держит рыжий, пустой. Потому что, как я понял эти два друга не зря к нам на хвост присели. Поганку какую-то задумали. По распоряжению шефа своего, беспардонного. Корешку в послании я всё описал. Как, куда, и когда, это стекло отослать. Мы же прибудем на конечную станцию, когда алмаз так называемый будет на месте. Получим его и передадим кому нужно. Потом домой, за кэшом. Так что ходить тебе Зуля, как говорили до меня, в батистовых носках. Тьфу! Портянках. Денег, правда, нет. Придется покрутиться или…
– А чего заказчик и бабла не дал? Круто девки пляшут, – вставил и свою шпильку Воник, недоуменно ворочая по сторонам своим наглым, рыжим лицом. – А питаться на что будем? Духом святым? Так я не умею.
– Слушай Феофан. Ты вообще лишний здесь. И на довольствие мы тебя не ставили. Но я тебя выручу советом. Пока спят все, пробегись с тубусом по столам. Затарься продуктами. Глядишь и от тебя польза какая-никакая. А то в копеечку твоё присутствие обходится. – Посоветовал Эдвард.
– Не надо. Побьют. Я сам. Он же мне ботинки хотел отдать ,проговорил Зуля и, забравши у малого тубус, привстал со скамейки. – Скоро станция наша. У меня в этом городке знакомый хороший. Вместе в НИИ работали. До него доедем всё в шишечку, ой, в елочку будет.
– На Эдик, может, пригодиться. Продадим кому-нибудь, – и рыжий протянул ему желтый, круглый предмет. – Я его у проводницы забрал обратно. Со стола. А чего она? Даже чаю не предложила. Разбросала вещи. Как будто, так и надо.
На Эда смотрела косоглазая, хохочущая лиса. Настолько наглая, что отсутствие морали у рыжего мальца, полностью компенсировалось этой наглостью. Усмехнувшись, Эдвард положил её в карман. И словно по какой-то, неведомо кем, отданной команде начался запланированный хаос.
– Ербалово! Ербалово! Е-р-б-а-л-о-г-о! –заголосила проводница, и как лошадь, проскакала мимо разбуженных пассажиров, к противоположенному тамбуру, где быстро и умелой рукой сдернула простынь, обнажив при этом, стоящие пушками, на проветривание, сапоги. И массу вывешенных сушиться носков и портянок. Аромат этих необходимых в хозяйстве вещей, не заставил себя долго ждать, и ласково поплыл по вагону. Вызывая сокращение диафрагмы, резь в глазах, и крепкий мат, у уже проснувшихся пассажиров. И даже брат, с капустной маской на лице, попытался натянуть себе на голову поглубже шлемку, приклеившуюся к его затылку, но почувствовав бесполезность своих усилий, опять вырубился.
А поезд, дребезжа будущими медными котелками, лязгая сцепкой и зубами разбуженных пассажиров, приблизился к платформе, и остановился .
– Ну что? Выплевываемся? – пробормотал бледный Эдвард, прижимая к носу скатерть, взятую напрокат в вагоне.
– Да поскорей, а то голова уже кружится.
– Нет, нет. Пускай душители общества поначалу. Они всегда первые. Традиция. – резюмировал Зуля. И отодвинув в сторонку рыжего, размазался по стенке. Это было сделано крайне вовремя, потому что из другого конца вагона раздалось дружное, кавалерийское «Ура!», и по вагону пролетел чугунный, кирзовый сапог, расчищая братьям дорогу. Следом за сапогом двигались братаны. Один – с кутулями. Второй волок на загривке третьего. Четвертый шел без ничего,но с желанием раздавать по пути всем щелбаны. Ну, так. Для профилактики. Один такой профилактический щелбан влетел по пути в лоб Зули. Палец был настолько твёрдый, что у Адрияна сложилось впечатление, что в голову попала пуля. Глаза моментально заплакали и на лбу вырос огромный рог. С проводницей правда вышла промашка. Тетка была в курсе, чем заканчивается поездка, поэтому осмотрительно заперлась у себя в купе, и уже за дверями посмеиваясь над бедолагами, скандировала: «Ербалого же уже. Ербалого вашу мать».
Братья сошли с вагона, а за ними повалил и народ, приводя в чувство пострадавших .
– Так. Так. Так. Слушай Зуля, одного не пойму. Хоть убей. А где же Ербалово то ? – оглядевшись по сторонам задал недоуменный вопрос Эдвард. Было всё. Платформа. Вокзал с часами. Вагоны груженные металлоломом. Главное – было поле. А Ербалово не было. Ну не было и всё тут!
Эдвард почесал затылок и, рассмеявшись, ткнул пальцем в сторону вокзала:-Вчитайтесь в надпись господа! Как точно всё исполнено. Шедевр.
Воник и Зуля вывернули головы в направление здания вокзала, куда указывал палец Эда, и с удивлением обнаружили, что в названии станции не хватает ровно трёх букв «В», «Р» и «О». Они ни не горели, их не было вообще.
– А, может, так и надо? – шёпотом спросил Зуля.
– Да, – дернув плечом, ответил Эд. – Да, Зулай. Так именно и надо. Это точное определение места, где нам надо находится. Ни магазинов, ни почты, ни денег. Да, кстати, а где весь народ, который нас сопровождал в поедке.? Куда все исчезли? Надо уточнить.
– Да не беспокойся Эдик. Город отсюда километрах в трёх. Это вокзал просто. А народ? Народ уже ушёл. А кто-то спать до утра остался, – сказал Зуля и указал рукой на ноги в дырявых носках, торчащие из кустов барбариса.
Эд с чувством оглядел ноги, и, не успев выразить своё восхищение аккуратно подстриженными кустами, вздрогнул от неожиданности. Где то за полями и лесами, ну не совсем рядом, раздались громкие хлопки, и небо озарилось ярким, праздничным салютом. Словно кто то приветствовал их нечаянный приезд, в этот прекрасный край.

8 ГЛАВА.

НЕРАВНОЦЕННЫЙ ОБМЕН

Ян Силенович Трахенбюргер-Дринкен был очень воспитанным, предприимчивым мужчиной, умевшим, если не своровать, то, по крайней мере, путем некоторого обмана завладеть чужими средствами, так необходимыми ему для поддержания собственного реноме. Кадетских корпусов и институтов он не заканчивал, имел за плечами шесть классов и воспитание улицы, но от этого не комплексовал, а даже наоборот, гордился.
В детстве он прочитал очень много полезных и нужных книжек, которые в будущем ориентировали его по жизни. Это были как выдержки из популярного в то время журнала «Человек и закон», так и приложение не менее популярного среди определенного контингента сборника статей УК СССР.
На развлечения времени не хватало. Его хватило только на то, чтобы женится и родить двух любимых дочурок, остальное место в жизни занимала работа. По завещанию своего любимого папаши, отошедшего на вахту в мир иной, дочурок своих любимых нарек, как и требовал прогрессивный папенька, Ланапальда и Челандина. Что в переводе на общедоступный означало «лагерь папанинцев на льдине» и такой же лагерь, но челюскинцев. Чтобы не ломать язык и не мотать себе нервы, имена сократил до Лана и Чела.
Девчонки быстро подросли, кое-чему обучились и под строгим приглядом любимого тятеньки стали зарабатывать вместе с ним на хлеб насущный. Ян Силенович, как человек прогрессивной коммерческой жилки, очень неуютно ощущал себя востребованным только в одной ипостаси. Поэтому, чтоб не заржаветь от одной деятельности, он каждый год открывал и закрывал по пяток фирм. Сейчас на нём числилось как минимум три организации, помогающие населению: «Таежный метрострой», «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас», и загадочная «Нефтебаза №3».
«Таежный метрострой» периодически заключала договоры с местными властями на строительство моста через речушку, высыхающую летом с регулярным постоянством, но не мешавшую получать определенные субсидии на импортные стройматериалы.
«Делай как мы» занималась продажей импортных составляющих, так необходимых нам в жизни, будь то выращивание грибов на балконе, с последующей их приёмкой и оплатой, или сбора из не пойми чего какой-то подводной лодки, названной тоже не пойми как.
«Нефтебаза №3», тоже не загружала себя усиленной продажей масел и солярок с керосинами. Находилась в лесу за городом и копала вдоль железной дороги какую-то немыслимую канаву. Копала долго, уже третий год, с перерывом на Олимпиаду и чемпионат мира по сквошу. С «Нефтебазой» копала канаву и Чела. То есть сама не брала заступ в руки, а смотрела, чтобы глубина и ширина соответствовали размерам, обозначенным в договоре, и заодно выступала в роли отдела кадров и кассира. Папенька её туда послал.
Ланочку же он оставил в рукодельном предприятии. Она распоряжалась дровами для сборки лодок, рассадой всяческих грибов и распространением копилок для мелочи.
Сам же деятельный Ян Силенович остался при «Метрострое», выбивать очередные субсидии и налаживать переправы.

– Привет, привет, привет! Это не вам там машину на улице тюнингуют? – завалившись в открытую дверь, задал вопрос Эдвард.
– Как тюнингуют? – спросила ошалевшая от бесцеремонного напора Ланочка, с предпринимательским интересом разглядывая вопрошавшего и стоящую рядом с ним молчаливую парочку.
– Да кол осиновый в крышу вбить пытаются, пока не получается ничего. Но это дело времени.
– Ой, мамочки! Это же подарок! – закричала Ланочка и, растолкав стоящих, вылетела мустангом за дверь.
– Что за подарок? Кол осиновый или крыша? – с недоумением спросил вслед Зуля и добавил: – Сумасшедшая какая-то. Эта денег не даст. Говорил, пойдём к корешку, он здесь недалеко работает. Харчами разживёмся, да и заработаем чего-нибудь.
– Успеем. Никуда он не свалит. О! И хозяйка явилась, сейчас чаек видно для нас приготовит.
– Сейчас приготовлю. Губы раскатал. Я еще выясню, кто вы такие. Не вы ли подговорили на эту акцию старого перечника? Чего трясешься? Гультяй, – проговорила внезапно появившаяся в помещении Ланочка. Она втащила за собой деда, похожего на старика Хоттабыча. Держала его за бороду, чтобы не убежал. — Глаголь, пенёк старый, чем вызвала отторжение моя машина? – громко задала вопрос.
И начал дед излагать свою таинственную историю. Начал излагать Ланочке, но взял за грудки почему-то Зулю.
И не мог бедный Адриян ни от слюней брызжущих увернуться, ни от глаз, жрущих его поедом, скрыться. Прижат к стенке был, как прессом. Недаром же говорят: злость и несправедливость удваивают силу. – А помните, чтоб вас вырвало, как всё хорошо начиналось? Как забрел я к вам? Какие песни вы мне цветастые пели? Помните. И я помню.
– Подождите, подождите. Вы кому это говорите? Если девушке, то причём мой полузадушенный друг? Если нам, то поверьте, я с вами ничего не пил. То есть не пел. – Эд постарался отодрать руки старичка, потихоньку подбирающиеся к горлу Зули.
– Вот и я говорю, почему грибы не берёте? Я у вас этой рассады тысяч на двадцать купил, – внезапно произнес дед, но руки от горла Зули не убрал.
И тут в дело вступила тяжелая артиллерия в лице непосредственной виновницы торжественного собрания. – Я же говорила тебе, чудак, грибы мы возьмём, но они должны быть одного размера. А ты что притащил? Один со сковороду, другой с клюкву. Как, по-твоему, мы будем их реализовывать населению. В банках? Маринованные? Какие к нам вопросы?
– Так они, пёс их возьми, по-другому не вылезают. Что ж мне, их самому вытягивать? Пока один ползет, другие спят. Если я его срезаю, ждучи других, он вянет, паскуда. Тоже не кондиция, по-вашему. Я уж их обожрался. Из ушей лезут. Хоть бы пятак заработал. Одни расходы.
– Мы вас сразу же предупреждали, что при выращивании и продаже сугубо мирной съедобной продукции могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. И поверьте мне, как родной — не один вы попали впросак. Не один вы пожинаете плоды своей жадности и беспечности.
– Жа… Жа… Жа… – у деда произошел коллапс.
– Я предлагала вам. Я говорила вам. Ввиду вашей…, простите, вашего возраста, возьмите ещё чего-нибудь. Ну, хотя бы вот эти прекраснейшие детские конструкторы «Собери сам». Или вот чудесные копилки в виде лучших друзей человека. Или набор красивейших, цветных симпатических чернил, не оставляющих никаких пятен.
– Постойте, любезная. А зачем они нужны, эти симпатические чернила? Тем более они через минуту исчезают? — Тут уже высказался Эд.
– Вы чего сюда пришли? А? Воровать, что ли? А ну валите отсюда, а то властей вызову. Да дедушку отпустите, вцепились в него. Карманники, наверное.
– Мы не карманники, а зашли к вам сугубо по рабочему делу. – Эдвард поправил пиджак и, заговорщицки подмигнув, продолжил. – Нас к вам направил Феликс.
– А-а-а, Феликс. Ну так бы сразу и говорили. Как он там? Как жена, как Витя? Как теща? – сыпала вопросами Лана, хотя ум, рассерженный дедом, не мог ей подсказать ничего: кто такой Феликс, при чём здесь Витя и его тёща. Эдварду ум, впрочем, тоже ничего не подсказывал.
— Феликс нормально. Витя тоже нормально, кажется. Тёща? Ее не видел. А дело вот какое: хотели мы вам предложить вещичку одну, золотую. Банки закрыты, потому пришлось идти к вам, по рекомендации от Гены. — И, увидев, как Лана открыла рот, исправился: — От Феликса конечно.- Он неторопливо достал из кармана желтую медальку с хохочущим Патрикеем.
– Тысяча. Нет. Пятьсот рублей. И три… нет, два… два набора конструкторских идей из серии «Сделай сам» большого противолодочного подводного ракетоносца «Валлентайн», – не глядя на орден, протараторила Ланочка.
Когда троица вышла за порог здания без денег, без «Валлентайнов», но с лисицей, Зуля раздосадовано и даже крайне обижено произнес: – Да ну её, шалаву. Пойдем к корешу, у него чего-нибудь раздобудем. На крайняк ему лису сбагрим. Он любит всё золотое и старое.
– А что за друг-то? Откуда ты его знаешь? И вообще, когда ты здесь был? – вопросов у Эда было множество. И на каждый он хотел ответ, если не сейчас, то сейчас же и немедленно. — Эй, рыжий! Тубус не потерял? Держи его крепче! – крикнул он через плечо наглому Вонику, который своей наглой мордой мог посоперничать с такой же наглой мордой лисы на медали. – Ну, рассказывай, только покороче, — вновь обратился он к Андрияну.
Адриян расправил плечи от свалившегося на него внезапного внимания и скороговоркой всё рассказал. Быстро и непонятно. – Вместе в институте работали, потом разъехались кто куда. Он сюда, я туда. Он умный, положение здесь хорошее занимает. На уровне… м-м-м.. ну председателя, как бы. В почете. В уважении. Да всё сейчас увидишь. Надо спросить только, как до него дойти. Я-то не был у него. На вокзале встречались. Эй, мужик.- Окликнул Зуля прохожего.- Ага, тебя. Скажи, пожалуйста, как добраться, ну до вашей областной.- И почему то развел руки в стороны.- Этой… Ну как его… Помойки.
– Помойки? – И Эдвард с рыжим встали.
——————————————————————————————————————————
Тем временем два добрых огорченных друга – новоявленный Фаля, он же Годзилла, и Филипок подходили, потея от страха, к переговорному пункту, который находился в местном почтамте. Они совершенно не представляли себе, как будут оправдываться перед великим и ужасным Андреем Джоновичем.
Однако все прошло на удивление спокойно, без битья посуды, морального унижения подчиненных, и других душераздирающих моментов. Правда разговор с шефом по телефону переложили на Филипка, мотивируя тем, что у Годзиллы вспотели ладони.
— Алле, шеф, мы на хвосте. Уточни задачу, а то напарник некоторые моменты забыл, сволочь. Упал в вагоне, лицо побил себе, сказать хочет, но не может. Я говорю. А он репой только машет, не соглашается. Расхождения у нас по части поставленной задачи. Проинструктируй, – протараторил Филипок в трубку.
— Задача меняется, — оповестил руководитель. – По некоторым сведениям, полученным от моего человека с почты, наш клиент отправил мою посылку по некоему адресе к некоему товарищу. Сам он прибудет позже, запутав следы. Вы сейчас, не торопясь, выезжайте в город Н. Адрес будет на открытке до востребования, которую я вам туда уже выслал. Делайте дело и домой. Озолочу. Кстати, как там эти два друга?
– Почему два? Их трое. Секретарь, Зуля убогий, и малец рыжий. С тубусом.
– Оп-па. Ловко они Мишаню на кичу упаковали. Под расстрел подвели. Видно, есть что-то у Мишани, о чём я не знаю. Кроме лыж. Пойти отца Воника обрадовать? Или пусть оленевода ещё помучают? Попозже определюсь. Всё, связь заканчиваю. Отъезжайте.
Филиппок ещё минутку стоял с телефоном у уха, хотя на другом конце уже давно шли короткие гудки. Стоял и шевелил губами, изображая диалог. Потом резко положил трубку и, улыбаясь во весь рот, вышел из кабинки.
– Ну. Ну что? — задал глупый вопрос Годзилла и в нетерпении стал аж пританцовывать.
— Короче, я тебя отмазал. Шеф, правда, долго орал, но я всю вину на себя взял. Надо ж тебя, бестолкового, отмазывать? Задача меняется. Бросаем эту парочку, вернее троицу, и едем в город Н, там конверт с адресом. Да, ещё. Андрей Джонович меня старшим назначил, а тебя разжаловал. Так что давай мне кассу, деньги у меня теперь будут.
——————————————————————————
– Привет, Демьян! Как уха?
– Привет, Колупай! Отбрыкалась…
– Привет, Демьян! Как уха?
– Привет, Колупай!
– Привет, Демьян! Как уха?
– Привет…
На седьмой минуте братания и вопроса о гастрономических вкусах, Эдвард понял, что Демьян уже ненавидит уху и Адрияна Колупая вместе с ней. Пришлось взять на себя обязанности мирового судьи и встать между бывшими сослуживцами:
— Всё, брейк! Здравствуйте. Меня зову Эдвард. Этот мальчиш – не плохиш — отзывается на имя Воник. Ну а Зулю… простите, Андрияна, вы знаете без рекомендаций. Мы проездом в вашем городе, как вы поняли.
– Конечно, понял. Вы проездом у нас. И с вами случилась на вокзале неожиданная беда, которая внезапно лишила вас денег и имущества. Вам срочно нужны средства, для того, чтобы продолжить ваше путешествие. А так как в этом городке у вас нет знакомых, кроме меня, то решили обратиться ко мне. Но так как вы люди наичестнейшие, то я должен поверить вам, и вы, конечно же, незамедлительно, при первой оказии, или даже заказным переводом отдадите долг? Да? Пойдемте, я угощу вас чаем, молодой человек. А потом покажу вам обратный выход. Колупай! Я же говорил тебе всегда, я не даю в долг, – проговорил расторопно Демьян.
– Да знаю я. Подумал, может, что-то изменилось, – ответил пристыженный Зуля и отодвинулся от Эда.
Глядя на хитрую физиономию Эдварда, Демьян Акимыч понял, что лучше всё-таки угостить их чайком и потихоньку спровадить, чем слушать неограниченное время историю о нежелательных потерях, постигших их во время вояжа. И поэтому, прикрикнув для острастки на псину, пробегавшую мимо них по своим делам, он пригласил зайти гостей в свой председательский шалаш и почаевничать.
После пятого чайника кипяченой воды, для пущего аромата разбавленной листочками мяты и мелиссы, Акимыча прорвало на разговор. Причем даже не на разговор, а на монолог. Приняв турецкую позу и изредка выплевывая крошки самосада изо рта, он начал: — А ведь вы даже и не представляете в каком замечательном месте вы находитесь.
Эдвард, конечно, хотел возразить по поводу замечательности помойки, но недопитый чайник кипяченой воды, и надежда хоть как-то распатронить на бабки это чучело, затормозило процесс спора.
– Это же не помойка. Это страна. Нет! Это даже не страна. Это объединение стран. Вы не представляете, как здесь интересно, как здесь легко жить. Какая здесь у нас демократия. Какие здесь у нас права человека.
– То есть у вас здесь свой флаг, гимн и деньги? Всё своё? – осоловело спросил Эд, поняв, что Акимыч сошел с ума. Тем более и Зуля, сидевший за спиной председателя, усиленно накручивал пальцем у лба.
– Нет, нет, нет. Пойдемте на воздух. Я там вам всё покажу.
Как же не хотелось вставать с насиженного теплого места, но мысль о том, что не всё еще потеряно, выгоняла на улицу вслед за президентом не пойми, чего.
– Вот, смотрите, мой дворец. Это – наш парламент, который осуществляет руководство всеми маленькими странами. Вот там на горушке, где батареи накиданы скопом, там у нас три государства маленьких. Сами-то они ничего не производят, но металл через них идёт. А вон шалашик стоит, в заплатках весь, маленький. Там Федул живет. Постоянно ненормальный. У него вместо травы перед шалашом конопля растет и тюльпаны. А ещё у него улица есть с фонарями красными. Или синими. Не помню. Он там эротические журналы на прокат даёт. А вот слева гордость наша, Алеша. Он по профессии корабел кажется, но с ним никто делов не имеет. Однажды пообещал местным рыбакам две лодки резиновых продать, да чего-то полаялся с ними. И не сделал…
Глядя на возбужденное состояние председателя тридевятого царства, Эдичка понял, что ознакомление с местными достопримечательностями нежданно затягивается. И что мясного им тут не предложат. Поэтому перебил монолог Демьяна Акимыча и, легонько ткнув его в область живота, подтолкнул ко входу в резиденцию. – Теперь я говорить буду. Слушай. В долг ты не даёшь, это я понял. Но купить-то ты можешь?
– Купить могу. Но лучше бартер. У нас вчера яблоки привезли с базы. Ящика два набрать можно. Чуни ещё, Б.У. есть, но носить можно.
– Не надо яблоки и чуни тоже не надо. Нужны деньги. Но не ваша местная валюта, а обыкновенные рубли.
– Что, провести решили? Покажите, но знайте, я сразу определю, если это обман.
Глядя в лицо Акимыча, и понимая, что он его уже ненавидит, Эдвард извлек на свет медаль с хохочущей лисой и протянул её Демьяну. Как только цацка оказалась в руках у председателя, и он посмотрел на нее, один глаз у него стал слезиться сразу же. Второй чуть позже. Зубы выбили тарарам, а ноги подогнулись в коленях. Эдвард даже не ожидал такой реакции организма на лисицу и прищелкнул зубами.– Сколько хотите, молодой человек?
«А! Гулять, так гулять», — подумал Эдвард. Но всё-таки, учитывая паталогическую жадность председателя, решил соблюсти границы желаний: -Три по пятьсот. И учтите, нам за него ещё две подводные лодки предлагали. Мы отказались. Адриян сказал, что вы за него хорошую цену дадите. Обманул, гад?
– У меня нет таких денег, – ответил председатель, – а потом, откуда подводные лодки в наших краях? По нашей «гавнотечке» только плоты дрейфуют.
«Да, видно, придётся вопросы денежного обеспечения решать всё-таки с Ланочкой, хотя этого сильно бы не хотелось. Но из двух зол выбирают меньшее». — С такими прогрессивными мыслями и вышел Эдвард на улицу. Он прокричал имя рыжего хулигана, занятого на тот момент разорением посевов тюльпанов и конопли, а также синих фонарей. – На, Вонька, лису. Беги к Ланке, забери штуку, «Валлентайны» и возвращайся. Да поплыли дальше, здесь мы лишние.
Развернувшись на сто восемьдесят градусов и крикнув, что всё будет в ёлочку, шкет исчез, как будто его не было. А Эдвард, смачно плюнув на дверь, вошел в помещение. – Что, Демьян Акимыч, руки-то не трясутся? Эка тебя благого растащило-то. На халявку орденок решил прибрать? Не те ребята. Копеечку вынь да полож. А то бартер…чуни… Сейчас малой его задвинет. Мы тебя ещё и угостим чем ни попадя. Давай наливай чайку, выпьем за удачное дело, но не с тобой сделанное, – козырем развалился Эдвард на кушетке, победно поглядывая на ватного председателя.
– Ошибаетесь, молодой человек, он его здесь никому не продаст. Вы куда его послали?
– Как куда? К Ланочке, как договаривались. Две по пятьсот и две подводных лодки. Так что гуляем, папаша.
– Вы знаете, при всём моем уважении к Трахенбюргеру, у него нет таких денег. Ну а про подводные лодки я вам уже говорил.
– Не понял, папаша… С этого места поподробней, – Эдвард стал потеть. И тут Демьян Акимович понял, насколько же он всё-таки счастливый человек. Он ничего не потерял в этой жизни: он никогда не будет кусать себе локти от переизбытка негативных эмоций; не вздёрнет свое тело на намыленной веревке; не ляжет на рельсы как Анна Каренина. Гнилые помидоры и ржавые батареи, фактически составляющие его жизнь, гораздо прочнее и весомее всех потерянных и не найденных богатств. Выждав ещё две минуты, свысока поглядев на Эда, развалившегося, как английский лорд, зная, что если что-то попадет в руки Яну Дринкену и его детишкам, то это уже не вырвать ничем — начал свой маленький рассказик.
– Вам, наверное, Адриян говорил, что мы с ним в былые времена трудились вместе? Вижу, вижу, говорил. Так вот, я вообще историк. Но это не главное. Очень давно, в одном известном государстве, местный монарх решил делать свои деньги. Ну решил и решил, на то он и монарх. Долго думала челядь, что же увековечить на этих деньгах. Даже конкурс объявили. Выиграл один родственник с этой стороны забора. Шубы ему прислал. Мягкие. Теплые. Лисьи. И так они монарху этому понравились, что решил он: пусть на монетах рожица лисы и будет. Сказано – сделано. Запустили производство. Но вы же знаете, если есть аналог — значит, есть желающие сделать копию. Так и здесь. Скооперировались между собой три товарища лихих и наладили производство левой продукции — фальшивых монет. Не дергайтесь, не надо. Сами монеты они даже и не из золота. И цена им три копейки в базарный день. Их ни один коллекционер за пятак не купит. Здесь другое. Поругались, видно, при дележке прибыли как-то эти хлопцы. Ну один из них и решил подгадить партнерам. Нажрался, видать, водки ихней, и отчеканил десяток монет по пьяни, втихаря. Решил один подзаработать. Чтобы эти монетки подороже продать, золотом литье разбавил. Один к одному получилось. Только с пьяных глаз напутал маленько. На императорских монетах лис строгий, как сам монарх, а на его монетах лис смеется, радуется жизни. Из-за этого наглого смеха и погорели все. А монеты цену приобрели чрезвычайную. Девять – по коллекциям. У вас, похоже, десятая. То, что вы об этом не знали и что она к вам попала случайно, я догадался пять минут назад, когда вы сказали мне, что Ланочка у вас её купит. Я же знаю, что у Яна Силеновича нет миллиона зеленых рублей и подводных лодок тем более.
– Во-о-о-оник! Во-о-о-оник!- Истерически заорал Эдвард, шаря вокруг себя трясущими руками. То ли искал потерянный день, то ли крепкую веревку. Непонятно.
– Я уже здесь, Эдик. Всё в порядке! Я отдал. Не кричи.- На пороге стоял рыжий малец, и, улыбаясь во весь рот, протягивал Эдварду два кулька с подводными стратегическими ракетоносцами «Валлентайн».

9 ГЛАВА.

У ПАВИЛЬОНА ПИВО-ВОДЫ… О том, что и на силу умный найдется

Годзилла смотрел на шагающего впереди Филипка. Тот шёл походкой великого шахматиста, одержавшего как минимум десять побед кряду. Смотря на товарища, Фаля принял бесповоротное решение при любом удобном случае сходить покаяться. Или напиться. Филипок же думал о материальном, которое сквозь карман брюк жгло бедро и вот уже сутки не давало покоя, формируя точно такое же неотвратимое желание покаяться или напиться.
Вот так, с мечтами о будущем, они брели по незнакомому городку, куда по желанию драгоценного шефа их забросила судьба. Одного она приподняла, а другого опустила на несколько ступеней.
Вскоре партнёры наткнулись на лужу. Сама лужа со стоящим в центре фонарным столбом была неинтересна. Мало ли у нас таких по свету раскидано: больших и маленьких, масляных, грязных и прочих? И каждый прогрессивный человек понимает, что в любом цивилизованном обществе нужна своя лужа или хотя бы выход к ней. Мир уже знал роковые инциденты, когда лужи – о, ужас – пересыхали, что вносило в обыденную жизнь некий дискомфорт. Мир даже знал тот момент, когда лужа росла и заливала всё, оставляя только твари по паре.
Но интересно все же было другое – человек, сидящий в луже. Он с чувством и достоинством пел незамысловатую песенку и пытался приблизить к себе плавающую рядом обувь, сгребая ладонями воду вокруг.
— Это он. Я его ни с кем не перепутаю, даже если он сможет раствориться в массе подобных ему. Всё при нем: усы, пиджак и улыбка идиотская. Нет только одного, самого главного – тубуса с алмазом. Да и носки разные. И вообще, бог с ними, с носками! Тащи это туловище сюда, Годзилла, — после задумчивых речей распорядился Филипок, глядя на то, как барахтается в грязной луже одинокое тело.
Годзилла с ненавистью смотрел на бесконечную лужу, на усатого идиота, гоняющего в ней свои ботинки, и на Филипка, заставляющего лезть в эту лужу непонятно зачем. Но привычка соблюдать субординацию взяла верх и он, смачно сплюнув в сторону, шагнул в мутную жижу и подошел к мужику. Тут же взял его шкирку, с лёгкостью приподняв тело над лужей.
— Колись, убогий, где камень? Колись или утоплю, как Герасим Муму!
Кто такая Мума и зачем прикончил её Герасим, мужик на данный момент забыл. Но он хорошо помнил, что с детства не любит овсяную кашу, рассказывать стихи на табуретке, а также не любит большие кулаки, выбивающие сермяжную правду. Потому он сразу же замкнулся в себе.
Годзилла обыскал у мужика карманы на предмет припрятанного тубуса, заглянул в глаза и, не найдя в них уважения к себе, развернулся к Филипку и крикнул: — Похоже, это не он. Не этот!
— А какой? – незадачливо поинтересовался Филипок.
— Не знаю. Не этот и все. Шеф чего сказал – того Ваней звать. А этого, кажется, и не Ваня. Вон, у него наколка на пальцах: «Леля». Тот с рыжими усами, а этот – с грязными. И потом, тот разговаривать может, а эта паскуда только слюни пускает и дудит чего-то. Короче, не он это. Обходи лужу. Я пойду на тот берег. Подсушу ноги и тронемся дальше, — проорал Филипку нерадостный Годзилла и сделал вперёд два поспешных шага, проигнорировав одинокую слезу, текущую по немытой щеке Не-Вани, и его жалобные слова: «Не уходи туда, друг. Не надо».
То, что в некоем царстве существуют две непреодолимые беды – дураки и дороги, знают, если не каждый, то почти все. Насчёт дураков я бы поспорил с пеной у рта, а вот по поводу дорог… Это, наверное, и не беда вовсе. Учитывая, что исторически они всегда были нам помощницами, язык не повернётся назвать их «бедой». Один не очень известный пиит сочинил бессмертную балладу, переложенную на музыку, с очень прекрасным названием «Русские дороги». А то, что ям бессчетное количество или то, что асфальт ложат – да-да, именно ложат – осенью, в дождь… так это новация, предложенная местными дорожными строителями. Случается даже, что асфальт тает по весне вместе со снегом. Но это решаемо – нагонят техники и справятся со злым катаклизмом. А если дорога развалится вместе с мостом, они эту ошибку ликвидируют, не задумываясь: закроют все проезды, отправят в объезд за сто километров и отчитаются о проделанной работе по укреплению насыпи и об освоении бюджетных средств. Ну а люки? За это винить стоит того товарища, который откатил их в пункт приёма лома, и ливень, что залил эту дыру. В общем винить стоит всех и вся, но только не доблестных строителей наших дорог.
Когда Филипок поднял глаза, чтобы рассмотреть друга, который коротко и отдалённо выругался, то целого Годзиллу не увидел. В центре лужи торчала только голова с выпученными от страха глазами.
——————————————————————————
Если бы на данный момент какая-нибудь спортивная организация начала фиксировать все передвижения Эдварда, она бы постановила, что Человек Разумный на своих двоих так передвигаться не может. На это способен только гепард, намазанный под хвостом скипидаром.
— Здравствуйте, многоуважаемая Ланапальда Яновна. Вот…
– Чего «вот»? «Валлентайны» обратно не принимаем, не старайтесь. Можем только облагородить вас существенным предложением приобрести у нас на общественных началах при скидке конечной стоимости осколки Тунгусского метеорита и долговые расписки членов Пиквикского клуба. Также есть набор стальных коллекционных бумерангов и кошки-копилки с грибами.
Эдвард в данный момент очень возжелал стальной бумеранг, чтобы без промаха запустить его в Ланапальду, но силою воли и внутренней организации желание свое не озвучил, а как бы между прочим сказал: – У меня к вам просьба. Вам сегодня малец медальку принес. Ну, вы её на подводные лодки обменяли.
– Ну, принес. Ну и что? Я сказала: «Валеннтайны» не берем взад.
– Да понял я. У меня другое. Я там иголочкой адрес нацарапал, а сейчас забыл его. Не дадите ли посмотреть медальку? А мы у вас за это грибов на разведение купим и осколки все, с расписками. – Эдвард старательно выговаривал все четко, пытаясь выглядеть как можно спокойнее. Хотя он прекрасно понимал, что в его кармане, как и в карманах товарищей, находится лишь огромная фига. Такая массивная, что просто повторяла контуры стального бумеранга.
Известие, внезапно свалившееся на Ланочку, о том, что наконец-то всё дерьмо будет распродано, так обрадовало её, что она решила незамедлительно позвонить папочке и тоже вселить в него радость. О чём и объявила Эдварду, вбив его в некоторый ступор.
– Ланапальда Яновна. Давайте я сначала куплю у вас всё, а потом вы поставите в известность своего драгоценного папочку о завершении сделки века и о конечной реализации ваших замыслов. Дайте же мне медаль. Я спишу адрес.
– Видите ли, в чем дело? У меня её нет.
Рука Эдварда едва не потянулась к бумерангу, в ушах стоял непрекращающийся смех всего, что могло хоть как-нибудь выражать свои эмоции, начиная от наглых подвальных котов и заканчивая степенными воронами. Оглядев всё вокруг себя, он понял, что жизнь прошла мимо. И ничто, ничто и никогда не вернет ему веру в жизненное благополучие, в сострадательность и безвозмездную помощь. И ещё он подумал, что изъятие из общества Ланапальды Яновны только облагородит это самое общество.
– Она здесь, в кошке, – Ланочка ласково похлопала громадную железную кошку по загривку и, как бы говоря сама с собой, продолжила: – Я уронила её туда, в дырочку, случайно. Это самая большая наша копилка. Но там сейчас денег нет. Один песок металлический. Забирайте её, но оставьте мне лодки и деньги, что я вам дала. А ещё триста зеленых рублей за этот раритет.
Слово «раритет» уже звучало в спину выбегающему Эдварду.
—————————————————————————
Обойдя вокруг несколько раз место происшествия. Филипок понял, что выдернуть голову Годзиллы вместе с туловищем будет крайне проблематично. Но и дурная башка друга без туловища будет тоже не нужна. Застрял он в люке конкретно. Только Годзилла на такое был способен. Нормальный человек либо утонул бы сразу, либо застрял по колени.
А может оставить его здесь, пока лужа не высохнет? Как чопик, вбитый в землю. Будет предупреждением местным экстремалам и немым укором дорожному хозяйству, которые вовремя не заметили кражу и сдачу в металлолом крышки люка, будь она неладна.
В поисках выхода из нестандартного положения Филипок наткнулся взглядом на два мирно плавающих ботинка и на их похрапывающего хозяина, подпирающего собой фонарный столб. Судя по комплекции мужика, если бы он провалился в люк, то без задержки достиг дна. Но при вытягивании Годзиллы таких надо бы штук десять. Филипок видел по телевизору, как в одной прекрасной стране слона, упавшего в яму, вытягивали долго, но не вытянули и пристрелили, а саму яму закопали. В другой не менее прекрасной стране кита, который от переизбытка чувств выбросился на берег, тоже не стали выталкивать обратно в море. Эти варварские методы, конечно же, к Годзилле не относились. Он же не кит и не слон какой-нибудь. Он товарищ пока что.
– Эй, друган, хорош спать. Нас обокрали! – пропел Филипок и легонько пнул храпящего и пускающего пузыри Не-Ваню.
Разговор с новым товарищем был недолгим, минут на двадцать. Он изобиловал очень короткими репликами, матерными словами, выпучиванием глаз и вскидыванием рук. Но даже за столь короткую эмоциональную беседу Филипку удалось выяснить, что в округе тракторов, слонов и китов нет. Есть только пивная башня и три лошади. Правда последние очень здоровые и смирные. И если удастся сдвинуть их с места, то они не только вытащат любую попавшую в беду живность, но и смогут перевернуть Землю.
С этими чаяниями Филип отправился на поиски чудо-коняшек, оставив застывшую голову Годзиллы на попечение товарища с дивным именем, наколотым на пальцах, «Леля». Примерно через полчаса интенсивных поисков, включающие в себя расспросы местных жителей, заглядывания абсолютно во все дворы и подъезды, а также рассматривание верхушек деревьев и неба, Филипок наткнулся на лошадей. Они мирно стояли на площадке, закусив намертво удила. Их умные глаза выдавали решимость совершить любой подвиг. Лошади готовы были вытащить из люка не только Годзиллу, но и всех нуждающихся в освобождении и перевозке к месту постоянного пребывания китов, коров и танков. И даже сани, в которые они впряжены, не являлись для них помехой, только помощью.
Помехой было одно лишь махонькое обстоятельство: сами кони были чугунными и передвигаться они могли только вместе с планетой, двадцать четыре часа кряду вокруг Солнца. Филипок с внутренней тоской во взгляде, посмотрел на них, мысленно прикинул вес и стоимость этого хлама на вторчермете, отругал Лелю, а после подозвал к себе мальчугана, который проходил мимо местной достопримечательности. — Скажи мне, вьюнош, а других лошадок здесь нет?
— Есть, конечно. У дяди Левы, цыганина. Там, у пивнушки стоят, то есть стоит. Она у него одна всего. Но умная-а-а!
— А чего она там стоит-то, коль вумная такая. Тоже к саням приварена? Ты уж не обманывай дяденьку-то. Ты режь её, правду-матку-то, или я в школу на тебя пожалуюсь. В школе-то учишься, небось?
— Не-е-е. Каникулы сейчас. А лошадь к саням не приварена. Зачем сани, лето же. Ты, дядя, глупый, что ли? Почему у пивнушки? Так воскресенье сегодня. Народу там много. Лошадь ту Чебурашка, наверное, пивом поит. Он часто так делает по воскресеньям. Сходи и сам посмотри.
Мальчуган опрометью побежал дальше, оставив Филипка одного в раздумьях о пиве, воскресенье и неведомом Чебурашке, не жалеющем своих кровных на кормление и поение лошади.
А в некотором отдалении от него и лошади тоже происходили события.
— Так, Воник, сейчас идешь к Ланапальде. Костьми ляг, провод грызи, но сделай так, чтоб она не позвонила своему достойнейшему папочке. А мы с Адрияном отойдем по другому делу. Понял? Лети! Пойдем, Зуля. Ты тоже сейчас слетаешь мухой на помойку, к дружку своему. Видел, у него рядом с будкой транзисторы всякие от радио лежали? Возьми штук сто. Я тебя у рынка буду ждать. Все, беги. — Эдвард раздал необходимые распоряжения, и пожалел, что сам не может проконтролировать их исполнение. Погруженный в светлые мысли о железной кошке, он двинулся в сторону замечательного изобретения торгового люда, к местному рынку. Никакие вселенские катаклизмы и революции не могли замедлить его решительные шаги.
10 ГЛАВА МНЕ НЕ НАДО 900. ДВА ПО ДВЕСТИ И ПЯТЬСОТ Глава впрочем и не защищает никого. Но объясняет момент.

Если человек украдет велосипед или мешок сухарей, то тогда к нему можно применять самые суровые меры нашего справедливого народного гнева. А если он украдет миллион? Какие тут разбирательства? Пожурить его тайно, чтобы не побуждать общество следовать его примеру, отбить всякое желание у людей подобным образом охотиться за народным добром и расхищать его на глазах у всех, коим захочется поступить точно так же. А вороватого миллионера поставить перед фактом для осознания своей никчемности. Чтобы он осознал все и вопреки сложившейся ситуации не имел отныне он морального права набивать свой карман в одностороннем порядке, в общем, заставить его делиться.
В доме Облонских был переполох» — так, кажется, описал сумбур в некоем доме великий классик. В доме Глеба Егорыча тоже был переполох и отнюдь не радостный. И вызван он был внезапным появлением друга семьи и по совместительству хозяина «Дуси» — Андрея Джоновича.
Этот человек, словно член похоронного бюро, приносил в дом только дурные вести. Потому все семейство выстроилось в шеренгу, по-армейски рассчиталось на «первый-второй», одновременно словно по команде пустило из глаз слезы и, посмотрев на Андре, который сморкался в висевшую гардину, принялось с содроганием ждать ужасных вестей.
— Ну, что уставились? Накрывайте поляну, гулять будем! Отыскался ваш пацаненок. Много сил и денег вложил я в это дело, но победил. Живой он на радость вам. И, коль не поскупитесь, мои соколы быстро его сюда доставят.
Первой в обморок упала кошка, которая стояла в шеренге справа с краю. Видно, не выдержала животная душа таких эмоциональных потрясений. Чуть позднее голос подал глава семьи.
— А с Мишаней-то что делать? Извиниться, поди, надо будет. Он компенсацию запросит. А мы к этому не готовы: извинения просить и материальную составляющую обговаривать.
— Да бросьте вы! – отмахнулся Андре в привычной для себя манере. — Михаил-оленевод уже не туз в этой колоде. Он уже не отпущенец. Он во многом признался, начиная с девятьсот пятого года. Да, да! С девятьсот пятого. Это он организовывал караваны ширпотреба по Великому шелковому пути, дырявил борт легендарного «Титаника», а потом всё списали на айсберг. Это он запустил Белку со Стрелкой… Нет Белку со Стрелкой запустил, кажется, не он! Но все равно Михаил во многом признался. Не сомневайтесь, у нас могут заставить муху признаться в том, что она слон. А вы о Мишане. Короче, доставить вам отрока иль нет?
— Эм-м, ну конечно! Но давайте завтра созвонимся. Мы пока всё обдумаем, а как встретимся, то вы нам свои условия выдвинете. Хорошо? А пока что мы радостные хлопоты затеем. Ну так что, до завтра?
Оглядев шеренгу с лежащей в конце её кошкой, Андрей Джонович кивнул, повторно высморкался в многострадальную гардину и важно вышел из дома. Никогда ещё Глеб Егорыч не смотрел никому в след с такой жалостью. И никогда – он точно это знал – ни одна сила не могла изменить правила никому и ни за что не платить. А потому распоряжения были отданы молниеносно и жестко.
— Кошку на помойку – нечего здесь лежать, тухнуть. Мишку на свободу – этот дятел ахинеи какой-то наговорил. Воньку в розыск объявить – привезут как миленького. Да! Костюм приготовьте. Сегодня встреча важная. – И с ядовитой ухмылкой добавил: — Получишь ты у меня денег!

———————————————————————

«Как она вообще могла додуматься до такого? За какую-то железную кошку такие бабки. Вот чтобы осчастливить заезжих хлопцев подарком – это нет. Зеленые рубли ей вынь да положь, по прейскуранту. Ни в какие ворота не лезет такая благоприобретенная наглость. Службы всякие натравить на нее надо! Депутатов, правозащитников или кого похлеще – Гринпис, например. Они во все щели лезут, как тараканы. Придавят они её бизнес за горло. Пустят по ветру!» — С такими новаторскими мыслями и набивал Зуля свои карманы чужим добром на отделившейся от цивилизованного мира помойке.
Как только карманы отказались принимать очередную порцию транзисторов и тиристоров, Андриян быстрым шагом ретировался. По пути он непонятно зачем сдернул приколоченный к пожарному щиту огнетушитель, тем самым вызвав обрушение конструкции, включая сарай, где проживал управляющий свалкой, ворота и ведро с гудроном, которое стояло на них.
— Ну? Принёс? Ага, вижу. А чего в гудроне весь? Опять залез куда-то? Я ж тебя просил, любезный: выгляди почище. Ну как сейчас с тобой дела делать? И что за грохот на помойке был? Полгорода в догадках – может, война началась, — не скрывая издевательской ухмылки, Эд говорил длинную нотацию, очищая карманы Зули от радиоприборов.
— Огнетушитель… Сволочь… — промычал Зуля и от обиды на противопожарную принадлежность прищелкнул языком.
— Ладно, любезный, не надо пены. Делаем дело, у нас два часа. Твои обязанности я тебе разъяснил, свои задачи знаю без тебя. Всё, друг апачей, вперед – труба зовет.

— Ай-яй-яй! Я готов целовать…песок…по которому ты… бродишь, — песня лилась сбивчиво, но не прекращалась.
Для того, чтобы вспомнить, что должно происходить после поцелуев песка, запевала мозг не напрягал. Он и до песни был занят исполнением более важных мероприятий: протиркой от пыли огурцов, бананов и другой плодо-овощной продукции. Одет солист был не по сезону, в старый выцвевший верблюжий халат и лохматую тюбетейку, чем то напоминавшую летающую тарелку. Или нет. Даже не тарелку а казан. Летающий лохматый казан.
Вот к нему и следовал Зуля, распрямив плечи и в средней степени воняя гудроном, стремясь разрушить недвижимое спокойствие и мирное течение жизни и торговли.
— Привет, брат! Как торговля? Как жена, дети? А правду говорят, что если Йелоустон рванет, то на его месте произойдет сдвиг тектонических плит и Америка полностью уйдет под воду? Ну, как Атлантида. А если все подписчики «Женьминь жибао» выстроятся друг за другом, то они на три километра обойдут подписчиков «Нью-Йорк Таймс»? И…
Вопросов было на удивление много. Солист забыл, что огурец, который он протирал от пыли, сделан из папье-маше, и от негодования откусил половину и попытался разжевать. Не получилось. Это вызвало скорейшую ответную реакцию.
— А тебе какая разница – уйдет или не уйдет? Обойдут или не обойдут? Пришёл – покупай, — не хочешь – уходи. А то стоит мне тут, рассказывает всякое. Я ведь не лыком шит. Я стреляный воробей и тертый калач. Я ведь могу и … это… Сам стоит весь в гудроне, а пальцы гнет, будто бы в смокинге. Давай говори, что надо?- И певец выставил вперед огурец, как шпагу.
— Понимаешь, брат, проездом я здесь, на конференции. Сам понимаешь: ресторан, девчонки и прочее. Поиздержался мал-мал. Домой депешу отбил, но сам понимаешь, пока то да се, время пройдет. А мне уже уезжать надо на другую конференцию. Ну, короче, деньги нужны. Немного, на билет в один конец. Может, купишь у меня немного ценных приборов, с космонавтикой связанных. Даже не с космонавтикой, а рядышком – для радиолюбителей и тех, кто сам машины времени собирает. По пятьсот отдам все. Три. А? -Зуля, по окончании самому ему не понятной речи, вытащил из кармана три радио транзистора и торжественно бросил их перед недоуменным взглядом продавца искусственных даров природы.
По взгляду последнего нельзя было определить, кто же здесь дурак на самом деле. То ли он, внезапно вспомнивший, зачем и когда надо целовать пляжное покрытие, то ли человек, стоявший по другую сторону прилавка и пытавшийся впарить незнамо что. Но определяться всё же стоило побыстрее.
— Куда они мне? Не люблю я радио собирать, тем более машины времени. Ты что, дикий? Ладно, я понимаю, золото, или платина на худой конец. Принесу, выну и скажу: «Вот, купил не пойми что. Жрите, вспоминайте папку». Не-е-е. Иди, вон, к бабке, она пирогами торгует. Предложи ей, может, она тебе за них корзинку понюхать даст. Во идиот!- Усмехнулся торгаш.
— Ну, ладно. За налик брать не хочешь, в этом ты прав. Возьми хоть на реализацию, чего тебе стоит. Поставь рядом с бананом, пусть стоят. Может, купит кто. А я потом зайду, попозже.
— Ладно, оставляй. Пятьсот, говоришь… Вот придурок! – Он поглядел с усмешкой вслед удаляющемуся Зуле. Медленно покрутил пальцем у виска и с удивлением отметил, что снова забыл, зачем нужно целовать песок.
Пройдя несколько кругов по рынку, на котором проворные торгаши с профессиональной наглостью обвешивали и обсчитывали добропорядочных обывателей и гостей городка, Адриян вышел к Эдварду, который мирно сидел за магазином на ящиках.
— Чем порадуешь, друг красно-рыжих? Тьфу! Краснокожих!
— Всё отдал. Как на рынок зайдёшь – вправо ларь. Там все из пластмассы, кажется. Продавец чернявый, не наш, как и говорили. Отдал на реализацию, по пятьсот. Деньги-то у нас есть, чтобы выкупать их? Ой, попадем мы. Ой, попадем!- Заголосил Зуля, пованивая гудроном.
— Сиди здесь и не дрыгайся! А то взвыл. Можно подумать, мы твои средства терять будем. Пошел я. Жди с победой. Верю!- И молодой человек вскочил со своего места, откидывая в сторону все сомнения, сделал шаг вперед.

– ААй-й-й-й-я-я-я, я-я-й-й-й! Я готов целовать песок… по которому… ты-ы… Тьфу! Забыл!- Торгаш зло сплюнул на песок и уставился на подошедшего внезапно Эда.
— Привет, уважаемый. Как торговля? О-о-о! Какие прекрасные фрукты. Вижу. Свежак. Откуда привоз? Никак из солнечной Гренландии? Только там я видел такие сорта, морозостойкие и неподдающиеся гниению. Их только мухи иногда засиживают. Да солнце вид товарный портит. Вы их в тени держите, а то, не дай Боже, попортятся. В накладе будете. – Заговорил с улыбкой Эдвард. С недоумением оглядывая мохнатую тюбетейку.
– Да вы сюда и не смотрите. Здесь не настоящие, а для витрины. Что выберете, то я вам насыплю и обвешу, – и продавец махнул рукой сторону.
Эдвард в ответ кивнул и пристально стал разглядывать витрину, ища именно то, что ему было нужно. На десятой минуте поиска он стал сомневаться в правдивости информации, предоставленной ему Зулей, и даже уже почти убедил себя в этом, как за какой-то мохнатой ягодой обнаружил цель своего поиска. Вот тут его уже никто остановить не мог. Вернее, его эмоции. Станиславский отдыхал.
– Постой, постой. Брат, это что? Дай это сюда. Где ты это взял. Ой, мама. Да неужели. Да ну, быть не может. Во пруха! Да я… Ох ты повезло! Продаёшь? Ну, давай же. Ох ты, мать моя женщина.- Изобразил неподдельное волнение на своей физиономии Эд, и стал лихорадочно, словно в поисках, бить себя по карманам.
При этих словах Гасан вспомнил всю песню. И не только про песок, по которому бродят. Он вспомнил еще три. «Взвейтесь кострами», «Гаудеамус» и «Нежность» Марка Фрадкина.
– Продаю. Забирай! По штуке отдам. От сердца отрываю. Не продал бы, да детям ботинки в школу купить надо.
Эдвард сунул руку в карман, достал три бумаги, протянул их торговцу, получил транзисторы и спросил:
– А больше нету? Всего три? Плохо. Ой как плохо! Я штук сто взял бы сходу. Ты просто не представляешь, что это за ценная вещь в тех работах, какими я занимаюсь. Если у тебя появится возможность ещё где-нибудь их раздобыть, ты мне обязательно сообщи. Я сразу штук двести возьму. По два косаря. Нет, по три, триста штук. Неужели нету? Ты посмотри дома. Я подойду вечером. Четыреста штук, по три. Опа. Сильный кэш. Я вечером – у тебя. Дать, наверное, предоплату? Нет, вижу, не надо. Ну ладно, я пошел. Давай.
Эдвард облегчил свои карманы и утяжелил и без того загруженный ум растерянного торговца дивными продуктами. Он растворился в толпе, оставив после себя радостные впечатления, сдобренные шуршащими купюрами.
— Вижу, продал все? – Пахнущий гудроном Зуля появился внезапно.
— Да, — ответил продавец искусственных яблок. – Еле-еле спихнул по четыреста. Может, подвинешься на сотню? Мне тоже чего-то наварить надо. А я за это ещё у тебя приму партию. Пусть лежит – есть не просит. Или, может, нет у тебя ничего? Покричал просто? –Зло произнес торговец фруктами.
– Да есть еще маленько.
– Ну, сколько маленько? Сто? Двести? Одна? Две?
– Ну, с собой есть штук сто, но видишь ли дело в чём — я на билет деньги нашел уже. Друга встретил здесь. Он дал. Потом пришлю ему. Поезд у меня через двадцать минут, поэтому на реализацию не отдам тебе ничего. Домой с собой заберу, они у меня там влет по семьсот уйдут. Так что давай, брат, приятно было с тобой дело иметь.- И Зуля похлопал по плечу собеседника, вошедшего в ступор.
– Не-не-не! Ты подожди, дорогой. Куда ты с ними поедешь? А вдруг по дороге уворуют? И что? Оставляй у меня. Адрес оставь свой или друга назови своего, я ему отдам. –
Нет! Всё! Давай брат руку. Приятный ты человек. Жаль, что уезжаю. Посидели б, песни попели, водки попили. Поехал я. Давай брат…
– Да куда ты поехал? Подожди. Хорошо! Чего хочешь за эти… как их там? – Сколько? Как и хотел: пятьсот за штуку. Ну тебе – скидка. Триста, но за нал. Потому что уезжаю.
– Ой, дорогой! Ой, много! Давай по двести. Я ж тоже поднять чего-то должен. Сам понимаешь. Ну, по рукам?
– Ладно, режь без ножа! Забирай, сто пятьдесят штук здесь. С тебя тридцать косарей. Бери, разоритель.
И разошлись как в море корабли. Зуля отправился к Эдварду, а торговец гренландским товаром ушел в радужные мечты.

11 ГЛАВА . Э-Э-Э Т-Т-Т-ААА!!! О-О-О-П-П-П-А-А-А!!! ПРИПЛЫЛИ !!!

То, что человек, который оттягивал нижнюю губу лошади, чтобы напоить её пивом, и есть Чебураха, Филипок понял сразу. Ни для кого не секрет, что мы на подсознательном уровне отказываемся называть друг друга по именам, заменяя их более понятными и запоминающимися прозвищами.
Прозвища есть у всех. Красивые и благородные, уродливые и смешные, циничные и хамские. Чем больше авторитет, тем достойнее прозвище. И чем ниже человек в обществе, тем обиднее у него «погремуха».
Как правило, прозвища дают в нескольких случаях: соответственно работе, по неуловимому сходству с персонажем, по фамилии. Определение часто попадает в самую точку. Прозвище – в каком-то смысле приравнивается ко второму имени. Пронеся его через всю жизнь, человек старается полностью его оправдать. Порой даже натура подстраивается под прозвище. Даже если сменится фамилия, место жительства, то погремуха останется прежней. Чебураха свое прозвище оправдывал полностью.
Оттянув как следует нижнюю губу стоящей лошади, Чебурашка неспешно влил влил туда кружечку пива. Кобыла под общие аплодисменты стоящих рядом людей перебрала копытами и чихнула. Лучше б она этого не делала! Или, наверное, лучше бы ей пивка не наливали. Первым задергался цыган. Свое негодование он проявил бурно, выразив его в не очень уместных выражениях, которые напрямую относились к Чебурахе, а также близких его родственников, включая какого-то царя в голове, к коему Чебураха отношения не имел вовсе.
Выслушав позицию оппонента по таким трогательным вопросам, глаза Николая — так на самом деле именовали Чебурашку — налились кровушкой, как у молодого бойцового бычка. И хотя его держали семеро, а цыгана оттаскивали пятеро, Коля успел запустить «в люди» свой паровой молот. Но прицел, видимо, разбавленный пивком, сбился. И кулак, по размеру напоминавший железнодорожную кувалду и по форме, и по весу, пролетел над головой оппонента, и подняв ему волосы вместе с кепкой и мыслями, влетел в челюсть собравшейся ещё раз чихнуть лошади.
Лошадка упала на колени и улыбнулась. Детство пришло откуда не ждали. Глаза потерялись, а из рта закапала слюна.
Сзади тоже произошел бардак. Цыган даже удивился, посмотрев под телегу. Он не кормил коника давно, откуда же всё взялось.
Лошадь ещё немного постояла на коленях, жалобно всхрапнула и, завалившись набок, провалилась в мечтания о мамке, ипподроме и чапаевской тачанке, где она скачет в тройке главной пристяжной лошадью.
Чебурашка развернулся от заснувшей коняки, цыгана с приподнятой шевелюрой, представившего себя летевшим в космос после соприкосновения с Колиной кувалдой, и сказал стоявшему с кружкой пива парню: «Ваня, Кощей. Пиво дай-ка. Лошадь похмелить надо».
«Ваня!!!!- Подумал Филипок.» Удача!!! Вот он Ваня!!!»- И шагнул к Чебурахе;- Помоги ! Друг!-

Годзиллу, под чутким присмотром Филипка, выдергивали аккуратно, обмотав вожжами и стальным тросом под мышками. То ли вес брал свое, то ли лошадь еще не пришла в себя после встречи с кулаком Чебурахи, но дело маленько затормозилось, навевая провокационные мысли на всех присутствующих. Кто-то даже попытался их озвучить – дескать, давайте забьем его внутрь, чего судьбу испытывать-то – но на него зашикали и зашипели, а кое-кто даже запустил найденным неподалеку кирпичом. Но, видно, этот кое-кто оказался косоруким и промахнулся по цели стоящей и угодил ненароком в подающего признаки жизни Годзиллу, добавив тем самым хлопот добровольным спасателям и обессиленной лошади.
Но все-таки всем миром можно сдюжить. Годзилла оказался на воле. Пусть немой и мокрый, но зато с головой и целый.
Чтобы как-то компенсировать порушенную красоту, исполненную недавно Годзиллой, решили погрузить посередине лужи в то же самое место оказавшегося не вовремя радом Не-Ваню. А чтобы он не проскочил со дна не дай Бог, обмотали его вожжами и тросом. Вколотили в люк и, полюбовавшись проделанной работой, все чинно и мирно побрели обратно в пивную.
— Ну как ты, друг? – стал спрашивать Филипок еще не пришедшего в себя Годзиллу. – Друг, друг! Годзилла, твою мать! Я нашел его! Он… наш.
Чуть больше часа ушло на то, чтобы Фаля подал признак разума и стал что-то мычать в ответ. Складывать буквы в слова он не мог, потому что прикусил язык во время незапланированного контакта с люком. Но и мычания Филипку было достаточно, чтобы потащить к пивнушке ошалелого товарища, по дороге вливая ему тепло в душу. – Короче, я нашел его. Здесь шарится. Тубуса при нем нет, но это не беда! Прижмем его, то есть ты его прижмешь. Расколется. Заполучим камень и рванем к шефу за дивидендами. Только ты аккуратней с ним, ласково, а то замкнется в себе. Останемся с пиковым интересом. Понял?
Ваня Кощеев никуда не уходил. Он, как и прежде, стоял тут, как Годзилла в люке. Только пивко в кружке обновлял, да за угол отливать периодически бегал.
Зря Филипок, похоже, такое интимное дело другу доверил. Сам бы проворней справился без ущерба для своей, то есть для Фалиной репутации.
Годзилла без слов, по причине надкушенного языка, вцепился в Ванину рубашку, как клещ по весне, при этом испытывая необычайный прилив сил. Он даже не обратил внимания на то, что кого-то толкнул, невзначай и по-хамски, при этом не удосужившись даже извиниться. Нечаянно сдвинутый с места оказался никто иной как лучший Ванюшин друг, он же Коля Чебурашка!
Беда была вовсе не в том, что Кольку толкнули и по ногам пробежали. Она в другом- Ванюшу, друга его, за рубашку дергают и к ответу призывают. «Зря они так», — подумал Николай. Паровой молот, запущенный от бедра, встретился с головой Годзиллы, отправив последнего в самое детство. Прямо как лошадку неполных два часа назад.

_______________________________________________________

«Ох! Если бы не тратить свое время на такие мелочи, как выковыривание железной кошки из пола, а сразу же оторвать ей башку, то было бы всё в елочку. А так: пол разобрали, стену порушили – безрезультатно. Она как стояла приваренная к куску рельса, так и стоит. Ещё и нагло улыбается. Сразу видно, наша работа, а не Китай одноразовый. Зуля уже две кувалды об ее голову сломал, а ей хоть бы что! Остаётся только взорвать ее». – Эд смотрел на довольно улыбающуюся, ни под каким предлогом и ни под каким напором не сдающуюся кошку. Что с ней только не делали, чем не били и как не дергали – все одно. Но монетку нужно было доставать любой ценой.
— Эдвард, ты скажи, на кой черт она тебе сдалась? Давай плюнем на нее сверху, возьмем «Валентайнов», вон их сколько лежит. Или ты с этой подругой контракт заключил на медленный снос дома? Если так, то мы с Воником на это не подписывались! Да, рыжий? У меня руки уже отваливаются кувалдой махать, — простонал в конец изможденный Зуля, выведя тем самым Эда из затянувшихся яростных раздумий.
— Деньги же есть, поехали дальше. Малыш, ты что там делаешь? Помог бы хоть. Да брось ты эти грибы, иди лучше лом подержи. А я рельсину оторву. О! А он и не приделан ни к чему.
Длинный, чугунный рельс с приваренной к ней исполинской кошкой, исполняющей роль копилки без денег, просто лежал на земле. Приложив некие усилия, его можно было отсюда унести. А если можно унести, то и подумать, как разломать кошку, и как выгрести все содержимое. Дело оставалось за малым: найти пять носильщиков, один вертолет МЧС, килограмм пять динамита и полянку, где задуманное требовалось претворить в жизнь. Хотя, вместо вертолета подошел бы обычный грузовик.
Еще раз окинув пристальным взглядом усталого Зулю и Воника, с наслаждением пишущего что-то зеленой краской на белых обоях, Эдвард не спеша проговорил:
— Так, будьте здесь. За кошака отвечаете головой. Пойду к магазину, поищу «синее братство». Только они способны выручить нас в критическую минуту. Найду машину да пустырь, где мы смело сможем продолжить наше правое дело. Вернее, Зуля сможет продолжить. И всё!
Водоворот событий крутился как по написанному. Был найден люд неприхотливый, машина, правда легковая, но с багажником наверху, четыре кувалды, три лома, ножовка по металлу и за каким-то чертом дырявый вантуз. Последнюю находку хотели выкинуть поначалу, но один из носильщиков настоял на оставлении этого приспособления в имеющемся арсенале.
Эдвард спорить не стал. Он пинками и грубыми не литературными речами, которые мало кому понравятся, отослал к такой-то матери и носильщика, и вантуз.
После этого оставшиеся члены погрузочно-свалочного коллектива быстренько затащили на багажник кошку. А чтобы она крепче держалась на крыше, примотали её другим помощником, пообещав тому льготы на получение винного гриба и бесплатный билет до Саратова, где у него имелись знакомства по интересам.
Объяснив водителю, куда нужно ехать, оглядев и проверив на крепость веревку, к которой вместе с копилкой был прикреплен будущий льготник, а также помахав рукой невидимому отсюда продавцу продвинутых радиоматериалов, Эд уместился в авто, и кошка поехала вдаль.
Переезд прошел без проблем, как и было рассчитано. Только во время выгрузки приключилась небольшая заминка. Кошак, видно, в дороге немного сместился и легонько придавил лежащего рядом с ним грузчика. От усталости и выпитого «Боржоми» он никак не хотел приходить в себя. Пришлось плюнуть на него, покрепче привязать к крыше, чтобы ветрами не сдуло, и отправить в обратный путь без билета, винного гриба и прочих льгот, но зато с большими надеждами на будущее и сотней в кармане.
По поводу пустыря Эдвард немного ошибся. Народ шастал вдоль и поперек, словно по проспекту в праздничный день, и с интересом поглядывал в сторону кошки-копилки и Зули который работал с остервенением, как молотобоец-ударник. Именно после того, как Адриян разломал об кошкину голову вторую кувалду, появились сотрудники полиции, которые ненавязчиво попросили закурить и предъявить документы. Паспорта вопросов не вызвали, но государственные люди уходить не торопились и уселись поодаль на какие-то ящики.
Следом прибыла группа разминирования из местного военкомата. Они проверили кошку-копилку на наличие взрывоопасных веществ и, не найдя оных, тоже расположились на ящиках.
Следующими посетителями оказались члены общества по противодействию перемещения исторических памятников с незаконно приватизированных садовых и дачных участков – «Гринписовцы» и депутаты с окрестных – и не очень – собраний. Прибыли скопом автономно, раздав каждому по брошюрке, которая знакомила с ситуацией на нефтяных биржах слаборазвитых стран, а также вручили всем по подшивке частной пропагандистской зеленой газеты «Моя хата с краю». Как только раздача бесплатной важной макулатуры закончилась, члены общества расселись по своим местам и в унисон затянули песню «Ходють кони над рекою».
Справа на поляне обосновалось движение «Несогласные ни с чем», слева – более покладистые, «Согласные со всем». Прикатили на велосипедах продавцы шавермы, хот-догов, мороженого и пепси-колы.
Со стороны леса предприимчивые люди сделали платный вход и организовали продажу пригласительных билетов. Со стороны речки вход был бесплатный, но при условии участия в суперлоторее «Два часа в горах Тянь-Шаня». В общем, жизнь закипела. Только Зуля с ненавистью сломал очередную кувалду, пока рядом с ним не остановился очень заметный из всего сонма собравшихся мужичок.
Окинув взглядом железную кошку, согнутый лом, расплющенные большие молотки и изможденного Зулю, он улыбнулся и с чувством проговорил: — А чего вы ее долбите-то? Ее не то что молотком – ее динамитом не возьмешь! Это высоколегированная сталь. Она крепче брони. Опытный материал. Это мы ее изобретали, аналогов в мире еще нет. И не будет. Кошака мы на заказ плавили для Яна Силеновича. В контору к нему. Чего вы хотите-то? Чего рушите? Там внутри ничего ценного нет, только песок металлический. И все. Давайте покажу.
При слове «покажу» Зуля стал медленно разгибаться и думать о том, что он уже умер от бессмысленной и бесконечной работы, что все ему просто кажется. Проблема была только с определением места видения – райские кущи или царство Аида.
Но Эдвард, не задействованный в физической работе и отдохнувший, сообразил быстро. — Если не трудно, любезный.
— Не трудно. Вот! – Мужичонка подошел к копилке, нагнулся и нажал на морду кошки. Голова щелкнула и отвалилась набок, обнажив внутренности в виде металлического песка и железной стружки. Все это добро венчала медалька из желтого металла с оттиском хитрой узкоглазой лисы.

Если мухи, как правило, летят на самое сладкое и там организованно получают все тридцать три удовольствия, то Зуля получал немыслимое удовлетворение от того, что почти неслышно, под нос мог критиковать действия Эдварда, не зависимо от того, правильными они были или нет. Сейчас, уткнувшись в воротник, он предался всепоглощающей утехе.
— …И зачем надо было рушить эту кучу дерьма? Из-за какой-то цацки. Вообще не знает, что творит. Деньги есть – уехать впору. Нет, давай кошку ломать. Из-за какой-то цацки. Вон, рыжего заставил провода резать. И все из-за цацки какой-то. Есть же предел моих сил… Сколько терпеть-то? И все…
Эд все слышал. Но не стал обрывать жалобные стоны Зули. Наоборот, преподнес ему в качестве награды пачечку купюр, полученных за детали к машине времени. — На, будешь хранителем кассы. Не потеряй только, а то неизвестно, встретятся ли ним дорогие любители странных изобретений. Сейчас до речки дойдем, там искупаемся. Ты уж подальше их спрячь. О-о-о! А это кто? Круто они одеты!
На безлюдной тропинке, которая вела к местной речушке, стояли они… По всему, видно, дети лесов и цирков Шапито. Или клиенты, внезапно выпавшие из санитарного вертолета, который случайно пролетал над этой местностью. Наряды их нисколько не соответствовали пейзажу и даже выбивались из местных красок и ландшафта, хотя после городской поляны Эдвард был готов ко всему.
Девчонка, несмотря на жару, которая нещадно плавила все вокруг, была в кроличьей шапке, и расписном кимоно. А позади нее стояли два прыщавых юнца, которые почему-то были в валенках и вязаных рукавицах, да с гнутыми ломами в руках. Те еще шахтеры!
— Привет! Куда идете? На речку? Да?

12 ГЛАВА . НА ТО И ЩУКА В ОЗЕРЕ, ЧТОБЫ КАРАСЬ НЕ ДРЕМАЛ.

— Николай! Николай! Он же только спросить хотел. Просто манера у него такая спрашивательная. А вы сразу же без всеобщего разбирательства в лицо ему наварили! Его ж еле на свободу из люка вытянули. И здесь, видимо, долго в себя приходить будет, болезный. Вон, напрудил под себя от счастья. Что мне теперь с ним делать-то? Лучше бы он в люке стоял, хоть польза какая-никакая была! – Филипок с жалостью смотрел на полностью обездвиженного и глупо улыбающегося Годзиллу. Но поделать ничего, то ли к счастью, то ли к сожалению, не мог.
Его друг – ветеран уличных баталий и потасовок. Его лицо выдерживало прямой удар мешком с цементом и ольховой оглоблей. Он – человечище, чья длань, занесенная над головой, беспощадно карала всех несогласных с обстоятельством возникновения внезапного наказания: старенького дедулю, стоящего в очереди за батоном, беспардонного велосипедиста, который нечаянно обрызгал его машину; всех, от голубиной неуправляемой стаи, дружно запачкавшей его пиджак, до хромого помойного кота, вовремя не кинувшегося разгонять наглых птиц. И теперь этот исполин лежал с милой улыбкой, громадным синяком в половину лица и мокрыми штанами.
Филипок негодующим взглядом окинул обмишурившегося товарища, наклонился и поправил ему улыбку. Выпрямившись, он повернулся и сказал, глядя на Ванька:- Чего мне с ним теперь делать-то, с паскудой этой? Говорил же: «Ты аккуратно подойди, вежливо спроси». Ты Ваня, Кощей?
— Кощеев я.
— Да какая уже разница. Друга не вернешь. Хотя пес с ним, с другом. Ты Эдьку же знаешь? Ну, того, который камушек должен был у тебя забрать. Так вот, он не приедет. Проигрался по-крупному, в шмен. Всё слил – и хату, и бабки, и камушек этот на кон поставил. Не везло ему. Вот меня и снарядили гонцом за ним. Давай посылку, получай отступные, и разбежались.
Иван Кощеев молча смотрел, переводя взгляд то на ожидающего Филипка, то на дождавшегося Годзиллу, и на его лице сияла лучезарная полуглупая улыбка. Какие все-таки хорошие люди приехали в город. И какие замечательные обстоятельства заставили пересечься дороги Вани с двумя приезжими. Для них не то что камушек – луну с неба достанешь. Да что там Луну! Глаз свой вырвешь и им вставишь. Особенно это касается обоссавшегося.
Присел два раза, отжался полтора, плюнул в небо и сказал: — У меня камушка нет. Как и договаривались с Эдом, я его дальше отправил. А вот город не скажу. Не могу. Нельзя.
Достопочтенный Андрей Джонович, идейный вдохновители и непосредственный спонсор сего мероприятия, любил говаривать под шашлычок из жесткой говядинки: «С тех самых пор, когда люди придумали деньги, все решается». Прохиндей был прав совершенно во всем. Никто не ставил под сомнения его слова, потому что оспаривать, собственно, было нечего.
С Ваней Кощеевым вопрос решился быстро, без привлечения потусторонних сил в лице переставшего улыбаться Годзиллы и без осиновой дубинки, небрежно брошенной в кусты. Три бутылки старого доброго вермута, энное количество денег и обещание никогда не ловить рыбу в мутной воде сорвали покров тайны с местонахождения злополучного стекла.
Перед соратниками красовался лист газеты, на котором, за неимением ручки и карандаша, а также фломастера, мелка и акварельных красок, куском шпаклевки был намалеван маршрут с указанием конечного пункта и его названия. По подсчетам выходило километров триста, а то и более.
«Для бешеной собаки и сто верст не крюк», — решил Филипок. Он взял под руку начавшего отходить от нахлынувшего детства Годзиллу и отправился на почту, где собрался выпросить на путешествие деньги, ввиду их резкого убывания по причине взятки наглому Кощею.
– Алло, шеф! Всё о’кей! Кощея нашли. Камня нет. Годзилла в порядке. Стоит на улице. Сохнет. Нельзя ли выслать чего-нибудь материального? Ехать ещё придётся немного. Триста км. В один конец, но при твоей поддержке и нашей смекалистости мы справимся.
– О’кей! – послышалось в ответ. – Вышлю молнией. Береги друга и камень. Жду хорошие вести.
Получив исчерпывавшие рекомендации, Филипок вышел из здания почты, достал из кармана газетный лист с намалеванным на нем планом движения и, толкнув Годзиллу в бок, ухмыльнувшись, сказал: «Ёлкино. Это здесь. Следующее – Палкино. И так много верст по неизведанным нами дорогам. Ждём три дня.»

Набрав полную грудь воздуха, девчонка отчаянно затараторила, словно боялась, что ее перебьют. Не дадут сказать то, что, казалось, знала только она, но сейчас должен услышать весь мир, близлежащие окрестности, включая два муравейника и потерянную седым медведем берлогу.
— Куда идёте? На речку? Знаю, знаю, на речку. У нес тут все, кто ни попадя, ходят. И самое интересное, что мы не собираемся этому препятствовать. Всех заблудившихся в здешних лесах и на лугах отправляем в обход, так как моста, который должен быть построен два года назад там нет. И, наверное, в ближайшие сто лет не будет. Но мы вместе со строителями данного сооружения не теряем надежды, что это когда-нибудь произойдет. И Ян Силенович Трахенбюргер-Дринкен, чтоб задрал его козел, вместе с моим героическим папашей, чтоб его тоже задрала коза, наконец-то найдут в своих бесконечных поездках по миру тех, кто отдаст свои знания и силы на удовлетворение потребностей населения и добросовестных налогоплательщиков. У Дуни Фукина, — девчонка ткнула пальцев в одного из скучающих прыщавых юнцов, — маман трудится бухгалтером у дяди Яна. Она полностью делится с нами положенной и неположенной информацией о движении массы наличных денег, выделенной государственными структурами на постройку этого сооружения. На первый выделенный транш…
«А девчонка, похоже, подкована в словесном поносе. Ну-ну… Что там далее?» — Эдвард оглядел лес, а после посмотрел на заскучавших Зулю и Воника.
— транш, дядя Ян купил себе автомобиль немецкий. А папе – лодку с мотором. Мотивировал это тем, что он должен быть всегда при автомобиле, дабы контролировать работы, которые внезапно свалились на его голову вместе с деньгами. В результате папенька на лодке катал народ с берега на берег всё время, пока река не покрылась льдом. А Ян Силенович пропал на полгода, потому что эта машина была не приспособлена для езды в данной местности. Явившись даже без строителей моста, дядя Ян объявил, что мост – это вчерашний день. А если и надо строить, то только метро. Потому что во всех уважающих себя деревнях уже давно перешли с конной тяги на механическое передвижение грузов и людей. Поэтому отобрал у папы мотор и вручил ему два весла. Получив на строительство подземной дороги причитающиеся ему деньги от государства, Ян Силенович объявил, что самые подкованные строители подземных сооружений присутствуют только за пределами поселка. Где-то далеко. Так далеко, что и не выговорить. То ли на Мали, то ли на Бали. Но и там достойных не выявилось. И дядя Ян, как всегда, вернулся ни с чем. Но загорелый и на новой машине. Сейчас ждет новые поступления. Но, похоже, и метро у нас не будет. Аэропорт строить хочет. Или ракетодром. А папенька весла свои потерял. Сломал об дядю Гришу, когда у них возникли дебаты о целесообразности поиска брода в нашей речке. Но мы всё равно не теряем надежды когда-нибудь проехаться на метро по новому мосту. А чтоб Ян Силенович видел, что мы не прекращаем с ним борьбу ни на секунду, Дуня залез на крышу вокзала, там – в поле, и отвинтил три буквы «В», «Р» и «О». Мы установим их у самого дома Трахенбюргера, чтоб весь местный люд мог читать и наслаждаться правильной и неотвратимой реакцией продвинутой молодежи …
Тонна представленной Эдварду и его компаньонам информации была не то, чтобы интересна, а попросту не нужна. Но Эд. Как воспитанный человек, продолжал слушать ее. Он улучил момент, когда собеседница остановится, чтобы набрать полную грудь воздуха, и перебил её. — Ну а валенки-то здесь причем? Ладно лапти, они по сезону. А рукавицы, дуршлаги? Этот, вон, что за спиной держит? Сдается мне, что пацан не только буквы с крыш снимать умеет.- Зря он дал девчонке сделать вдох.
– Мы разрабатываем новую концепцию игры, которая стремительно овладевает умами и способностями развитого, продвинутого отростка молодежной ветви, не скованного никакими границами морального и этического устоя. Флэшмоб называется, но пока, ввиду отсутствия приверженцев данной игры, мы сами постигаем азы и чаяния этой программы. И, если вы хотите поучаствовать вместе с нами в этом бардаке, мы будем несказанно рады и учтивы. Дуня, дай им дуршлаги, и приступим.
Естественно, Зулю ничто не могло выбить из колеи обучения: ни шапки, ни валенки, ни дуршлаги с ситами. Но когда он увидел, что один из прыщавых юнцов стал медленно продвигаться к рыжему Вонику, тут его благородство дало неожиданный сбой. Он быстро задвинул себе за спину рыжего мальчугана, сделал полшага вперед и ненавязчиво проговорил: — Слышь, кекс, ты сюда не двигай. Ты туда двигай. Обидишь мне мальца – до конца жизни в валенках ходить будешь. Понял? Это я тебе обещаю.
Дуня без дальнейших разъяснений все осознал. Но неучастие в продвинутых действиях непродвинутых незнакомцев выбило его из колеи. Он повернулся, ища поддержки у напарника и разговорчивой девицы.
Эдварду, которому надоел этот концерт, оставалось с жалостью смотреть на троицу. Он подошёл ближе, постучал по голове девчонке костяшками пальцев, плюнул в дуршлаг и шагнул дальше, обойдя навязчивую компанию. Неспеша прошел немного вперед и, поворачиваясь изредка, чтобы посмотреть на недоумевающих ребятишек, начал говорить компаньонам: — Моста, значит, нет. Нам он и не нужен. Нам просто надо искупаться, а дальше бродом перейдем, по-партизански. Прав, наверное, Ян Силенович: метро здесь необходимо, как воздух рыбам. И танкодром… Тьфу! Ракетодром.
Речушка, к которой спустилась троица, была не слишком широкой, но и не узкой. Ее проверили на наличие большой глубины и деревьев. Ни того, ни другого не отыскали. От берега до берега было ровно по колено, что привело долговязого Зулю в крайнее разочарование. Но привести себя в порядок все же требовалось, хотя бы на мелководье.
— Ладно, купаемся, — сказал Эдвард, поглядывая на свою одежду, которая мирно лежала на бережке. Он наклонился и похлопал по карману, где затаился орден с лисом.
— А я вот думаю… — начал Зуля.
— А ты не думай, — одернул его Эдвард. – Пусть лошадь думает, у нее голова большая. Твое дело сейчас пыль смыть и готовиться к дальнейшему продвижению. Вон, Воник плескается, ни о чем не думает. Пойдем к нему. Похоже, там поглубже. – Эдвард оставил одежду под кустом и двинулся вдоль берега к купающемуся Вонику.
Какое же удовольствие принять холодную ванну под палящим солнцем. И пусть эта речушка нисколько своими размерами и течением не повторяла величественные и прекрасные джакузи, плавательные бассейны, или, на худой конец, сауну с холодным душем – она была прекрасна. И кажется, в ней водилась рыба. Данное обстоятельство не вписывалось в логику товарищей. Рыба, по мнению Адрияна, водилась очень далеко. Везде на свете, но только не здесь.
Они плескались в воде и мылись, пока губы не приобрели предательский синий цвет. Оглядев трясущихся Зулю и Воника, Эд скомандовал: — Все, ихтиандры, пора на бережок. Хватит водных процедур. Шмотки перенесем на тот берег в руках, по броду.
Солнце ласково светило. Друзья не закадычные выбирались на берег, улыбаясь. Вокруг пищали беспардонные вконец обнаглевшие комары. Казалось, никакая сила не могла разрушить сложившееся впечатление. Но Воник постарался и у него получилось. Он, ковыряя в носу и ни на кого не глядя, произнес как бы про себя: — Оп-па! А шмотки-то где? Похоже, сперли.

13 ГЛАВА . БУНТ НА КОРАБЛЕ .

Глеб Егорыч размышлял, четвёртый день мучаясь от невозможности собрать подлый кубик Рубика. Он смотрел с затаённой завистью на здорового, молодого парня, который пятый день подряд закапывал широкий четырёхугольный котлован, который откуда-то взялся посреди дороги.
А размышлял Глеб Егорыч о громадной несправедливости и о непомерном зле, которые, словно щупальца спрута, окутали некоторых индивидуумов общества и которые словно ржа проели в достойных своего коллектива особях, дыры стяжательства и лжи. «Зачем? – беспрестанно задавал он себе вопрос. – Зачем надо было нанимать громадного хлопца закапывать яму? Ему одному впору было бы вагон с углем разгрузить. Пусть бы эта яма присутствовала здесь, на дороге, как немой укор всем несогласным при тайном голосовании за досрочные выборы». Удивившись своим мыслям, Глеб Егорыч понял, что кубик Рубика и этот бич с лопатой влияют на его мысли крайне отрицательно. В итоге Головоломка полетела в ведро, а то, в свою очередь, полетело в окно. Последнее, по замыслу метателя, должно было направленно лететь на работягу. Но стекло упорно не желало покидать пределы дома, осыпалось прямо на пол комнаты.
Посмотрев сквозь пальцы на порушенный уют и не ощутив ноток удовлетворения после содеянным, Глеб Егорыч плюнул в камин и вновь предался своим возвышенным размышлениям. «Так. Прочтем штурманский журнал и убедимся, что мы никому ничего не должны. Первое: Михаила оленевода с кичмана отпустили. Кстати, моими стараниями его туда и упаковали. Сам виноват, будет знать в следующий раз, как Воников воровать. Второе: для Андрюхи, вымогателя бессовестного, денег нет. Найдут и привезут… Это ж надо?! Кто привезёт? Два христопродавца или сам Андрей Джонович в дорогу дальнюю снарядится? Третье: самое трудное – вернуть чадо любимое и бестолковое домой. В милиции приняли заявление на розыск. Парень заметный, рыжий, значит, скоро все соседи снова рыдать будут. А мы порадуемся воссоединению семьи. Четвертое: как же все-таки этот парнишка, да еще и чех, собирал глупый кубик Рубика за восемь секунд? Или за шестнадцать… В любом случае, это не яму на дороге закапывать. Тут ум нужен, не иначе».

Удар по моральному достоинству был потрясающим. На участке примятой травы, словно немой укор вселенскому безрассудству, находились лишь два ботинка с белыми шнурками, которые принадлежали непосредственному виновнику сложившейся ситуации.
Эдвард оглядел место происшествия и быстро подсчитал потери. Одежда обувь, деньги, а самое главное лиса – всё украли.
— Вот, господа, и всё. Как говорили древние – финита ля комедия, отчетливо произнес он. – В переводе на русский: «Если денег нет в кармане – нечего делать в ресторане», — Эд посмотрел по сторонам, обведя взглядом лес. — Искать в лесу шмотки все равно, что искать иголку в… Конечно, можно поразмыслить, кому нужен наряд Зули. Но не думаю, что мы найдем вора. Для очистки совести пройдемся по местности. Но-о-о-о-о! Только для очистки совести.
Они отправились очищать свою совесть. Каждый думал о своих грехах, мелких и больших, серьезных и не очень, об убитых и загубленных мечтах. Зуля копил в себе обиду на Эдварда за то, что тот наделил его полномочиями следить за кассой, саботировав тем самым непомерно растущее желание сразу все разделить и растратить. Воник жалел о том, что зря не прихватил бутерброды со стола проводницы в вагоне, тем самым нанеся себе слабый физический ущерб. А Эдвард думал о лисе, которая в очередной раз посмеялась над человеком.
Поиски привели троицу на поляну, где долгое время Зуля ломал об кошку инструмент. Народ уже разбрелся по своим делам. Только ветер гонял по поляне фантики от конфет, упаковки от мороженого. Кошка была закопана в землю, обставленная мангалами. На пристегнутой обратно голове покачивалась милицейская фуражка.
— Ну, ладно. Я так понял, мы без одежды? – Эд бегло осмотрел компаньона и мальца. Даже учитывая безвозвратную потерю улыбки он сдержать не смог. – Да… Вид хоть куда! Это я про тебя, Зуля. Ты сейчас прекрасен, особенно в сапогах. Но это до первого дурдома — там за своего сойдешь. Пацан-то чего? Он молодой. Бегает, загорает. Да и я отбрешусь в случае чего. А вот ты, мил человек, вряд ли. В армейских трусах и болотных ботах, без паспорта и даже без справки из райсобеса тебе прямая дорога… Ну, ты понял.
— Я знаю, где можно одеться, — выдохнул Зуля, про себя теша надежду, что его никуда не заберут.
— Так я тоже знаю. В магазине. А на что покупать будем, если ты, ишак чилийский, все бабки с хламом профукал?!
— Нет. То есть да. То есть опять нет!
— Ближе к теме.
— Когда мимо шли, видел, что белье на веревках сушилось. Возьмем его, оденемся. А потом по почте вышлем. Пускай малой сбегает. Он быстрый.
— Нет, дорогой мой оруженосец, Воник никуда не побежит. Побежишь у нас ты, так как сегодняшний конфуз твоих рук дело.
Изъятие чужого белья с веревки прошло незаметно, как это часто бывает во многих случаях, но продолжение истории повернуло в непредсказуемую сторону. По городу поползли слухи, что образовалось некое объединение, которое специализируется на воровстве мокрой одежды, постиранной не всем известным порошком, а обычным «Лотосом» или же простым мылом. В противовес объединению образовалась ячейка, собирающая подписи на строительство сушильно-постирочной городской площадки на месте территории, отданной под возведение здания универсама.
Там же появились и «зеленые», которые ратовали за перенос универсама за черту города, а на месте, освоенном под строительство, нужно разбить парк, прихватив под него еще гаражный комплекс. «Зеленым» воспротивилась секта, предложившая на все плюнуть и запустить трамвай, как этого хотели еще при царе Горохе. Появились плакаты, призывающие всех делать вклады в таинственную организацию под названием «Дюра». В общем, жизнь закипела. Но все это случилось потом. А сейчас, Эдвард дождался Адрияна, взял у него тюк принесенного белья и, не раздав никому, пошел вперед. По пути случилась ещё одна неприятная встреча, после которой Эд убедился, что их вещи исчезли безвозвратно, и тюк, кототый он несет, хоть как-то прикроет их неприглядный вид.
На пути снова стояли два прыщавых юнца и бойкая девчонка с дуршлагами, спрятанными за спину. Проходя мимо них, Эд неосторожно вымолвил слово, о чем сильно пожалел. Ответ пришлось слушать почти час, пока девица снова не решила сделать вдох. — …Поэтому мы решили, что не будем больше заниматься флэшмобом. Теперь станем вовсю заниматься строительством нужных и не нужных нам… Короче, будем делать. Дуня предложил оборудовать в лесу паноптикум – площадь с известными личностями. Ну, например, Анатолия Наполеона, Дмитрия Ришелье, Дуки Фукина и других. Эдвард поперхнулся от продвинутости девчонки.
— Ну ладно… Толика Наполеона мы, допустим, знаем. Про Димку Ришелье тоже слыхивали. А вот кто такой Дука Фукин… Убей не знаю. Эй, Зуля, не слыхал про такого?
Глядя в сторону, Адриян просто пожал плечами, что позволило девочке с пущей наглостью продолжить беспрестанно говорить.
– Да вы что? Да вы что? Это же Дука. Это же Дунин брат. Он у нас электриком работал. А когда мы захотели пополнить свои материальные и финансовые запасы, путем снятия медного кабеля со столбов, он вызвался это сделать. Причем почти бесплатно. Почти задаром. Ну и что, что кабель был под напряжением. Он залез на столб и почти скинул его. Да по неосторожности чего-то задел. На землю только Дукины калоши приземлились. И кабеля чуть-чуть. Вот поэтому…
Никто уже не слушал окончание трагической истории бессребреника Дуки. Махнув рукой, Эд и его товарищи пошли к речке, чтобы переодеться и обдумать дальнейшие действия. Больше на тропинке им никто не встретился, поэтому выход на берег, переход реки вброд и разделение белья из скомканного тюка прошли без инцидентов.
— Эта простынь тебе, малой. Дырку сверху прорвём и наденешь как пончо. Знаешь, что такое пончо? Так, эту простынь заберу себе. Замотаюсь в нее как римский сенатор. Все лучше, чем в трусах по лесу идти. А это тебе, Зуля… Какая-никакая, одежонка. – Произнеся последние слова, Эд бросил на траву наряд Адрияна. Воник тут же захихикал и отвернулся. Распределитель, собственно, тоже не смог сдержать улыбку. Один Зуля был крайне неразговорчив.
— Одевай, одевай! Сам принес. Что выбрал, то и носи. Без глаз, видимо выбирал.
На траве лежал ярко-красный наряд в виде комбинезона. На больших пуговицах, с поролоновым пропеллером. Костюм доброго друга всех малышей – бедокура Карлсона.

– Газету, на которой маршрут написан, я выкинул, чтобы никто не завладел нашей тайной. Но населенные пункты на листочек переписал, как положено. По ним и ориентироваться будем. Проблема одна: шеф очень мало денег выслал. Скряга. На взятие авто в аренду не хватит. Придётся своими силами добираться. Я предлагаю автостопом. Знаешь, фишка есть такая, я в газете прочёл. Собираются люди, решают, куда им ехать, и попутками добираются. Так без денег и кочуют по стране. А нам-то всего триста км проехать. Зато обратно – с камнем. Да шеф такие бабки вышлет. Да он за нами геликоптер пришлет!
– Гели… Чего?
– Коптер. Машина такая, как вертолёт. Собирайся, Годзилла, пора двигать. Время не ждет, – закончил свою речь Филиппок и глянул на первый пункт их остановки. В списке под номером один значилось Палкино.
Снарядившись в поездку, во все легкое и непромокаемое — в кирзовые сапоги и с вещмешками за спиной — Годзилла и Филипок вышли на окраину городка, где начиналась дорога к первому пункту их незапланированного путешествия. Дорога почему-то была грунтовой и, судя по отсутствию интенсивного движения, пользовались ей очень редко. За час ожидания проехали всего лишь две телеги, с бидонами под молоко. Потом с шумным ревом промчался грузовой автомобиль, приспособленный для перевозки то ли цемента, то ли гудрона.
На выставленную руку Филипка водитель остановился. Помог влезть на бочку. Но он забыл, что едет не один, и прокатил попутчиков до Палкино с ветерком.
Первым (после выгрузки, не прошло и четырех часов) пришел в себя Филипок. Годзилла еще находился под впечатлением от знакомства с Чебурахиным молотом, и потому шевелиться стал чуть позже положенного. По всем подсчётам Филипка, насколько у него хватало сил считать, они проехали до Палкино четырнадцать километров. Следующим населенным пунктом числилась какая-то деревня с неброским названием Беспалово, и отрезок пути до неё, судя по столбу с надписью, составлял двадцать шесть километров.
Следующий по дороге грузовик с битумом был здраво проигнорирован. До самого вечера больше никто не проезжал.
Пришлось заночевать на окраине деревни, у свинарника, под дружное хрюканье и чавканье чушек.
С утра путешественникам несказанно повезло. В пять часов утра Филипок побрёл по естественной нужде. Он увидел отъезжающую машину с сеном. Она явно двигалась в сторону Беспалово. Истошно крича и размахивая руками, при этом разбудив всю мирно отдыхающую живность, включая Годзиллу, Филипок ринулся наперерез автомобилю и остановил его ценой собственной репутации.
Одышка мешала произнести хоть что-то внятное. Рисковый парень только и смог выдохнуть в лицо не выспавшемуся «Беспа…». Но водитель понял его с полуслова и указал рукой на сено. Годзилла и Филипок забрались в кузов, развалились как князья на сухом и мягком сене и тут же заснули.
Когда оба путешественника проснулись, машина уже стояла. Шофёр пихнул каждого из спящих оглоблей, при этом с его губ слетали всякие нецензурные слова, от которых уши заворачивались трубочкой. Филипок и Годзилла спрыгнули на землю. Шофёр, улыбнувшись и потрепав грека по волосам, сел в машину и умчался, только его и видели. А вместе с ним умчались рюкзаки с едой и деньгами.
Придя в себя и оглядевшись по сторонам, горе-автостопщики увидели только три шалаша в чистом поле, которые подрагивали от могучего храпа. Никакой деревни, дорога полевая только пролегает вдаль. Оставалось только будить местных обитателей. Из шалашика недовольно вышел мужик в два раза крупнее Годзиллы и в пять раз шире трех Филипков вместе взятых. — Ну что, привезли? – буркнул громила. – А чего так рано? Спят еще все.
— Понимаете ли, мы не те, наверное, кого вы ждете. То есть мы те, но не те. Мы не знаем, что нам делать. — Филипок стал сбивчиво рассказывать историю их появления в чистом поле. Мужик на удивление спокойно выслушал и сказал: — Значит, говоришь, в Беспалово ехали… Так он правильно вас привез, только понял неправильно. Хочу представиться: бригадир сенокосной бригады Беспалов. Деревня отсюда недалече. Через лес и через поле всего километров двадцать пешком. Машина или телега будет только недели через три. Нет, вру! Деньги нам привезут, на велосипеде, вот только у него даже рамы нет, посадить вас некуда.
Учитывая, что ни денег, ни еды у путешественников не было, добрый бригадир предложил им их заработать. Отказывать настоятельно не советовал. Под напором уже проснувшейся бригады пришлось согласиться.
Неделя за работой пролетела быстро и под конец ее Филипок с Годзиллой получили расчет и вещмешок с питанием. Услышав добрые слова в дорогу, они двинулись пешком через поле и лес. Шли два дня: первый просто шли, а второй – ползли, катились и тащились. Но добрались-таки до цели. День они спали, как убитые, а под вечер выползли на окраину деревни.
– Так. Ну что там у тебя дальше? – в голосе Годзиллы слышалась хоть не прямая, но угроза.
– Третий пункт нашего путешествия – Клозет. Поселок Клозет. Так, кажется.
– На столбе написано Сарафанкино. Тринадцать километров. Клозета нет!
– А я что сделаю? Он так написал. Мы должны придерживаться написанного, а то будет, как было.
– А из-за кого это было-то? Иди, лох чилийский, узнавай, как до Клозета добраться.
Предложение Годзиллы было Филипку не по душе, но потерять веру в себя ой как не хотелось. Выручил мужик на мотороллере с прицепом, заставленным банками. Филипок собрал всю свою волю в кулак и, ругаясь матом, ринулся наперерез технике.
– Мужик, а мужик, скажи мне, бедолаге…. На столбе Сарафанкино написано. А мне Клозет надо. Очень притом. А там… На столбе… Сарафанкино.
– Ну правильно всё — Сарафанкино. А клозет посередине стоит.- Ответил гнусавым голосом возница и почесал подбородок.
– Как стоит?
– А чего он, лежать должен? Как поставили, так и стоит. – Удивился собеседник.
– Мужик, будь человеком, довези до Клозета. Очень нужно, мочи прямо нет. – Заорал нетерпеливый грек, и стал шарить по своим карманам, видно в поисках карающего меча.
Мужичонка оглядел Филипка с ног до головы, посмотрел на лес, на кусты, на голову грека, на небо. Увидел, что солнце уже зашло, и тихо произнес: — Вдвоем в клозет? Ну садитесь в тележку. Только банки не подавите. Я тихонько поеду, здесь всего километров шесть. Странные вы какие-то!
За полтора часа мотороллер добрался до места, учитывая, что прицеп был нагружен банками, массивным Годзиллой и не очень великим Филипком. Молния, а не транспорт! Никакой деревни и в помине не было, что вызвало истерический смешок Филипка. Только развилка, со стоящим с краю деревянным туалетом.
– А где деревня-то? Где Клозет? Мужик ты куда привез? Понт собачий, – истерически вопрошал грек. Годзилла пока только хмурил брови.
– Как куда? К клозету. Вы ж сами сказали, что хотите сюда, вот я вас и привез.- прогнусавил дяденька.
– Фаля, Фаля, я его убью сейчас! Ткни ему в морду мою бумагу, покажи ему, что там начертано моей рукой. П. Клозет.
– Ну да, п. клозет. Писсуар-клозет — то мы его так прозвали. Ориентир наш. Вон у вас дальше и написано — Сарафанкино. Правильно: здесь развилка, прямо Сарафанкино, влево Забодаево. Вам прямо, значит. Мне – влево. А клозет — это ориентир. И все. – Закатил глаза водитель мотороллера, давая тем самым понять что разговор закончен.
– Слушай, мужик, – Годзилла взял инициативу в свои руки, дав понять Филиппку, что его старшинство на этом закончилось. – Довези до Сарафанкино. Очень надо. Я заплачу.
– Не-е, ребят, я там не проеду. Там и дороги нет. Только болото, а через него тропинка. Сарафанкино — это домик лесника. Вам пешком. А мне в Забодаево. ИИИИ-го-го.- Заорал мотобайкер и повернул ручку газа на полный ход.
И уехал мужик в село своё, Забодаево. И оставил приподнявшегося Годзиллу и опустившегося Филиппка в раздумьях у клозета, построенного каким-то загадочным весельчаком для ориентира, да и просто для смеха. А дорога за камнем была еще длиннее и опасней.

14 ГЛАВА . ПОМЕНЯТЬ СОЛИСТА. РАК СВИСТЕТЬ НА ГОРЕ НЕ БУДЕТ.

Риторический вопрос… Что же все-таки появилось первое: курица или яйцо? Если курица, то из какого яйца она вылупилась? А если яйцо? Какая курица его снесла?
Похожую дилемму на данный момент решал Годзилла, зло поглядывая в сторону товарища, который устало развалился на широкой болотной кочке. «Что же первым появилось на Земле? Непроходимая человеческая глупость, которая впоследствии впиталась во всех Филипков, или Филипки, которые осознанно или не осознанно собирают и копят в себе эту глупость? К сожалению или к счастью, ответа на столь сложный вопрос Годзилла не находил.
К Сарафанкино путешественники брели немного дольше, чем предполагалось по расчетам. Метров через сто тропинка исчезла из виду, словно ее не было вовсе. Глазастый грек – на то он и глазастый — обнаружил насечку на стволе покосившейся от времени и жестоких катаклизмов березки. Это и вывело их на правильные ориентиры. Периодически теряя из виду засечки по причине утопания в болотной жиже, друзья все же проползли эти километры, проклиная картографа Кощеева и мелиораторов, которых не допустили в свое время для осушения этого грязного и вонючего болота.
Спустя пять часов принятия грязевых ванн, утоления голода и жажды клюквенным десертом, сдобренных мясом присутствующих обитателей, Годзилла и Филипок наконец оказались у какой-то землянки с прибитым на ней красным полотнищем, на котором корявым почерком и синей краской было намалевано «Сарафанкино».
Пока друг отдыхал, Годзилла перевернул землянку в поисках чего-нибудь съестного. Но кроме спичек и соли там не было ничего. Этот факт успокаивал: выходит, до цивилизации рукой подать. Схватив найденное и сунув в карман, Фаля подошел к лежащему неподалеку Филипку и пробасил: — Слышь, грек, бумага-то цела?
— Какая бумага? – простонал измученный Филипок.
— Ну та, на которой тебе этот Иуда деревни рисовал. Посмотри, какое следующее слово и сколько дней до него. Чует мое сердце – рядом оно. Самое трудное позади. Впереди камень.
Филипок сначала долго искал этот лист, потом долго в него вчитывался, но так ничего и не поняв, протянул Годзилле листок.
— На, почитай сам. Что-то я не вижу ничего. Заморился, видно, с дороги. Ты читай пока, а я в лес сползаю. Мутит что-то… — И исчез.
Годзилла, конечно, товарищ в боях закаленный, но не настолько, чтобы по чьей-то глупости сгинуть в неведомых болотах за неведомую тупость. Кинув в рот жменю соли, он стал размышлять, что лучше: если Филипок утонет сам, после чего можно будет его съесть, или же собственными руками его утопить, чтобы не мешал?
Прогрессивные мысли в голову не лезли однозначно, да и грека поблизости не было. Годзилла в сто первый раз поднес план передвижения к глазам и в сто первый раз прочитал: «Третий пункт – Клозет. Шесть километров. Четвертый пункт – Сарафанкино. Семь километров. Пятый пункт – Забодаево. Двадцать километров».
Да, такое паскудство мог выдумать только неучтивый и неграмотный Филипок. И его самоутопление в грязном болоте стало бы избавлением мира от его присутствия.
Это конец!

Сам факт случившегося с спорщиком роли никакой не играл. Была другая причина, которая состыковывалась с этим фактом, — проигравшему нужно было самому идти за бутылкой крепкого алкоголя. Тем этот спор и хорош, что проигрыш выставлялся на стол практически моментально, сопровождавшийся общей закуской.
Но имелся один недостаток. Он выражался в добросовестном отношении к делу. Это и заставляло участников пари и независимых секундантов нервно почесываться в ожидании выигрыша. Отводилось строгое время, за которое нужно было добраться до магазина и вернуться, звучал приказ «не лохматить пробку» и остальные добрые пожелания. И гонец… убегал.
Кирша был именно тем человеком, кто имел благоприобретенный недостаток, за который постоянно расплачивался побитием его далеко не благородного лица.
Вот и сейчас, проиграв очередной пузырь, он побежал, торжественно поклявшись, что никогда и ни за что… любой, только не он… и как вообще все могли такое подумать…
До лавки, как и положено, он добежал с положительными мыслями эмоциями. Обратно он тоже собрался бежать, но новаторская идея удивить своего визави сыграла с ним некую неположительную шутку. Он взял не один, а два ёмких литровых бутыля. Один был «взлохмачен» сразу же у магазина, так сказать, не отходя от кассы, и опробован на наличие в нем сногсшибательных градусов, которые были справедливо и честно указаны на этикетке. Первый стакан отклонений от нормы не выявил. Но после первой и второй, как говорят, надо закусывать.
Очнулся Кирша в лесу, правда недалеко от тропинки, в густом малиннике, куда пробирался по малой нужде, где и уснул. Ничто не могло сбить его с правильных мыслей: ни собачка, пытавшаяся стащить из кармана закуску, ни муравьи, покусывавшие кожу, ни две птички, летавшие над ним. Он попытался соединить две птички в одну, несколько раз моргнув и обведя круг глазами. Но крылатая пара разлетелась еще дальше друг от друга, намеренно издеваясь.
Псина, которая все же добилась своего, плюнула на него со всей собачьей злости, так как соленый огурец не входил в ее рацион. Она помочилась на ногу и убежала. Муравьи тоже разбрелись в стороны, оставив Киршу одного валяться в малиннике.
Лежа на спине, ловкий Кирша обхлопал свои карманы на предмет стеклянного попутчика. Не обнаружив оного, выругался, укусил огурец, выплюнутый собакой, и заплакал.
Распускать нюни ему пришлось недолго. Стали слышны тихие шаги. Когда Кирша приподнял звенящую от похмелья голову, думая, что его нашли и собираются доставить домой, он тут же уронил ее назад и проклял тот час и день, когда решил заключить пари.
По тропинке, в сторону железной дороги, двигались они… Те, кто всегда были оспариваемы всеми просвещенными умами, исключая отдельных индивидуумов и клиентов психбольниц – инопланетяне! «Все, допился. Сейчас украдут», — подумал Кирша и, облегчившись, потерял сознание.
— Воник, сбегай в малинник. Похоже, там мужик какой-то лежит. Посмотри, не умер ли. Солнце палило сегодня сильно, — отдал распоряжение Эдвард, заметив некое шевеление.
Воника долго упрашивать не пришлось. Он, взмахнув импровизированным пончо, моментально скрылся в кустах. Немного прошуршав, он выскочил наружу и отрапортовал: — Живой. Правда воняет весь. Если ты скажешь, что мы должны идти навстречу народу и дотащить это туловище до цивилизации, то я не потащу. Вон, пусть Зуля тащит. Он даже если испачкается, то ничего. Он же в красном.
— Пойду и я посмотрю на бедолагу, — сказал Адриян и стал продираться через кусты, словно кабан. Лучше б он туда не шел!
Кирша стал приходить в себя после первого впечатления и открыл глаза. «Сколько ж я выпил-то? Все льется с меня!» — подумал несчастный пропойца, увидев над собой длинного гуманоида, одетого в красные одежды, с пропеллером на пузе, и опять лишился чувств.
Так его и бросили среди малинника зеленого, среди муравьев черных и огурцов, надкусанных какими-то жестокими псами, мокрого и несчастного, но уверенного в том, что он победил в этой жестокой схватке.
А сами компаньоны направились в сторону паровоза, гудящего и те самым подающего надежды. Тропинка постоянно виляла между деревьев, Воник жевал сорванные с кустов ягоды, а мухи ввиду наступления вечера, прекращали нужно жужжать.
— Во! А это что за будка? – с любопытством поинтересовался Эд, подходя к странному киоску, внезапно преградившему путь.
Киоск по размерам нисколько не уступал тем, что располагаются при вокзалах и торгуют папиросами и всякой всячиной в виде газет, книжек и журналов. Он был немного модернизирован для удобного движения по пересеченной местности, то есть стоял на деревянных широких лыжах и имел привязанный к балке стальной трос. Как и все киоски в лесу, имел на себе множество автографов неизвестных авторов, включающие и матерные выражения кривого толка. На фасаде тоже была выведена кричащая реклама, заставляющая умного человека размышлять среди деревьев о жизни – «Купим металл. Дорого».
Эдвард оглянулся по сторонам, посмотрел на товарищей и, почесав затылок, деловито произнес: — Интересно, за каким лядом его сюда приволокли? Я понимаю, если бы пирожки продавали. Хотя и пирожки здесь не большим бы спросом пользовались. Может, юннаты какие-нибудь скворечник для медведя строят? Тоже отпадает. Его, чтобы таскать туда-сюда, юннатов этих человек сто надо. В общем, загадка. Но, сдается мне, люди где-то рядом. Воник, пробегись по тропинке, по следам его.
Чего-чего, а рыжего попросить пробежаться, все равно, что дать ему денег и сказать «делай, что хочешь». Только его и видели!
Не прошло и трех минут, как раздался призывной свист, удары по рельсу с отзвуком, как от набата, и дружные крики «шайбу», но почему-то на шведском языке.
— Ну чего, Зуля, пойдем посмотрим, что там за шапито.
— Ой, Эдичка, — простонал умоляюще Адриян, — что-то не хочется мне никуда идти. Предчувствия какие-то волосатые. Пункт приема металлолома в лесу, крики иностранные… А вдруг там секта какая? Зацульманов импрессированных. Рыжего, небось, уже доели. Нас ждут.
— Хватит пургу гнать! Пошли. – Оглядев еще раз друга, Эд понял, что вся тревога напрасна. Даже инопланетяне, не говоря уже о каких-то зацульманах, не рискнули бы в данный момент брать в плен Зулая для последующего поедания или вербовки в свою веру. Только если медбратья, для перевоспитания.
Первое, что бросилось в глаза при выходе из леса, – если не считать дороги – военно-полевая кухня обильно завешенная портянками и заставленная болванами с одетыми на них тюбетейками, махалаями, косынками и даже одним сомбреро. Судя по звону ложек, раздача пищи уже произошла. И теперь она исполняла прямое предназначение, позволяя отвлечься от сохнущих … лопат, сапог, носков, тюбетеек, которые так необходимы во время тяжелой вахты.
Вдоль железной дороги тянулась канава, предназначенная для закладывания и закапывания кабелей, кладов… ну, или гробов. На краю незаконченного архитектурного шедевра сидели два представителя иноземных областей. Первый был как уголек, черненький. Второй пожелтее, но с характерными раскосыми глазами.
Оглядев все это «казино», Эдвард сразу же пришел к однозначному выводу кому оно принадлежит. Взгляд уперся в плакат, «Вас приветствует «Нефтебаза номер три». Любая яма по вашему размеру», написанная готическим шрифтом. И понял, что это вотчина небезызвестного метростроевца Трахенбюргена-Дринкена. А у него вряд ли чем-то разживешься. Не повезло мужикам. Разве что дорогу у них спросить.
Для этого к сидящей парочке и был направлен Зуля. — Подойди вон к тому киргизу, что с палкой сидит. Поинтересуйся, как выбраться отсюда и долго ли им еще копать. Шучу-шучу! О дороге спроси! Воник! Где ты ползаешь? – строго спросил Эд. – Опять он что-то жует!» — развел он руками.
Получив ценные указания, Зуля поправил пропеллер, предательски свисающий с тощего живота, и направился почему-то не в «желтую», а в «черную» сторону, вызвав тем самым огромное количество вопросов в голове Эдварда.
— Привет, — начал Зуля, еще не определившись, на каком наречии зулусов разговаривать, хотя не знал ни одного из них. – Вы негры? Тьфу! Вы японцы? То есть чего вы здесь делаете, в глубине этого леса?
Негр прожевал пищу, устало посмотрел на нового гостя и резюмировал: «А ты кто? Карлсон? Или придурок, сбежавший из Кащенко? Что, не видишь – монголы мы. Канаву под воздушный кабель копаем. Практика у нас. – И все на чистом русском языке, без акцента.
Зуля кивнул и переместился к его соседу, решив тоже побеседовать с ним. Диалог был крайне импульсивным. Он сопровождался вскидыванием рук, показыванием фиг и прочих непристойных жестов. С достоинством и благородством оценив последний кукиш, поднесенный к носу, Адриян оторвал пропеллер от своего наряда и возбужденный подошел к Эдварду. — Нет… Ты представляешь?!
— Меньше пены, лицедей! Спокойно рассказывай, без кукишей перед носом, без факов и остальных движений своих рук.
— Хорошо… Это какой-то стройотряд на практике. Их сюда завхоз по блату устроил. Они канаву под воздушный кабель копают. Сначала им говорили, что будет экскаватор, потом – что два. После принесли им лопаты. Пока техники нет, работа стоять не должна. Вот километров пятьсот она и не стоит. Экскаваторов так и нет, но лопаты периодически подвозят. Сюда, в Ербалово, какой-то летчик приезжал, договариваться с ними. Как кабель им подвезут для укладки в канаву, так он все у них и примет. А чтобы все было официально, он будку в лес притащил. Ну эту, «прием металлолома». А сейчас работнички ждут главного инженера этой ямы, Челандину Яновну. Сегодня вечером она их вкусностями решила побаловать за передовую работу: «Доширак» там, «Кнорр» всякий. А до цивилизации рукой подать. Только надо по канаве идти и никуда не сворачивать. И…
— Никаких «и». Вперед! Воник, запевай!
— Так чего. Челандину ждать не будем? А «Доширак»?
— Не будем. Рыжий, вон, сумку раздобыл с провизией. Отойдем подальше и поедим.
Зуля поник от такой перспективы. Но делать нечего… Сумка с провизией тянула к себе как магнит. Оглядев еще раз место своего пребывания, троица отправилась вдоль железной дороги по канаве, которую чудо-труженики выковали одними лопатами за вкусности в виде бульонных кубиков и за возможность уволочь и сдать кабель такому же пройдохе, как их милый завхоз.
Воник передал сумку Зуле, который был несказанно рад такому жесту. Сам мальчуган намеревался убежать вперед, наслаждаясь временным одиночеством, но затормозил, Он показал пальцем в сторону кустов и радостно сказал: — Эдвард, смотри! Наша одежда сушится!

15 ГЛАВА .

ПАЛАТА № … НЕТ НОМЕРА.

Очнулся Годзилла от того, что кто-то дышал ему в лицо. То, что это был недруг человека – абсолютно точно известно. Слишком уж сильный спиртной запах шёл от дыхания, к тому же, смешанный с чесноком.
Ну, коль очнулся, то надо дать понять всем, что сей факт пробуждения свершился и от него никуда не деться. Он открыл глаза, пытаясь разглядеть того, кто над ним склонился и обдавал перегаром.
Но то ли организм оказывал сопротивление, то ли рожа смотрящего не вызывала приязни, но Годзилла опять закрыл глаза и притворился мертвым.
Не помогло. Засвидетельствовавший просыпание человек настойчиво стал теребить его ослабленное тело и сильно хлестать по щекам.
– Товарищ! Товарищ! Товарищ! Я видел, как вы открыли глаза! Вы живой! Если вы можете говорить, ответствуйте. Повествуйте, кто вы и за каким чёртом?
Кто он, Фаля, конечно, знал, но вот за каким чёртом? Этого он понять и уж тем более ответ держать не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что не помнил. Под напором вопросов, и каскада приводивших в память пощёчин, глаза пришлось открыть второй раз, чтобы остановить это нелепое и болезненное приведение в чувство.
Попробовав пошевелить руками и ногами, Годзилла понял — их у него нет! Осознав это, он попробовал заплакать, на что получил исчерпывающий ответ от хозяина красного лица и любителя чесночных закусок.
– Всё правильно! Всё верно! Вы привязаны к кровати. А зачем вы стали буянить, когда друга вашего от вас отодрать пытались? Зачем вы стали кричать, что вы с ним сиамские близнецы? И что любое постороннее вмешательство в ваш единый организм нарушит плавное течение природы и заставит пересмотреть учение самого Дарвина о происхождении населяющих нашу планету млекопитающих. Но друга мы вашего всё равно от вас отодрали, правда, вместе с вашей майкой. А теперь рассказывайте, как и что?
Конечности на месте. Это немного подбодрило Фалю и даже активировало память. Но только на пару мгновений. Он помнил все, но ровно до определенного момента.
И если этот краснорожий знает, где Филиппок, то он должен знать, как они сюда попали. Отчетливо Годзилла помнил, как вылавливал грека из болота. Хотел сначала наказать его, но сжалился. Накормил солью и погнал впереди себя, дорогу указывать. Но Филипок снова и снова путался – раз за разом друзья возвращались к землянке. Пришлось шагать первым. Вместо пяти часов парни выбирались десять. Но учитывая, что полумертвого Филипка два часа пришлось тащить на себе, это хороший результат.
Как они добрались до перекрестка, Годзилла помнил. А что было после, он не знал.
– А где мы? – спросил Фаля хриплым голосом и попытался улыбнуться.
– Не улыбайтесь! Не надо! Вам совершенно не идет. Вопрос резонный, а главное — вовремя заданный. Сейчас отвечу – Через непродолжительное бульканье, продолжился монолог кого-то выпившего. – Вас подобрал пожарный вертолёт, который вылетел на место пожара. А то бишь рукотворного нужника под негромким названием клозет. Кто его поджёг, до сих пор неизвестно, так как спички были только у вас. Это тоже не самое главное. Самое главное – кому он помешал? Стоял тысячу лет, как путеводитель в пустыне, как звезда Полярная, как восьмое чудо света. – И тут же поменяв тональность, продолжил: – Да ладно, шут с ним. Сожгли и сожгли. Правильно сделали, чего в поле-то стоять? Ладно, в городке. Так и в городке сортиров нет! Чтоб нужду справить, кусты искать надо! В принципе, и подъезды подходят, и лифты. А вот в поле и в лесу, где кустов на многие мили немеряно, его установили. Все, кто ни проезжает по этой дороге, специально на него или около него ходят. А теперь всё как положено. Под деревом.
Значит, сортир он все-таки сжег. Вот незадача. Никто же не видел, как шедевр человеческой иронии превращался в пепел. По словам собеседника, сам Фаля уже лежал на пару с Филипком в канаве, когда прибыл вертолет.
– Отвяжи меня, пожалуйста, руки и ноги затекли. Да и налево охота. Мочи нет!
– Хех! Налево ему. Да тебе четыре клизмы поставили! Знаешь, сколько в тебе воды болотной было? Ты чего пил ее? Сейчас спрошу, можно ли тебя отвязать. Только не знаю, зачем тебе налево понадобилось. Лю-ю-ю-да! Лю-ю-ю-ю-дочка! Клиент пришёл в себя. По нужде собрался.
– Отвяжи, пусть ползёт. Может, выдавит из себя чего. Ха-ха! – раздался звероподобный, мужской голос из-за двери, поддержанный ласковым женским смешком.
Два раза просить было не надо, и собеседник ловко высвободил Годзиллу из связывающих его ремней.
Фаля присел на краешек койки и, помотав головой, осторожненько спросил:
– А где мы? А где Филипок? Ну брат мой, сиамский?
– Вы в «Утомили солнцем 4», поселке городского типа. В поселковом фельдшерском пункте.
– Какое солнце? Какое четыре? А Забодалово, тьфу, Забодаево где?
– Не кричите, а то опять привяжем! Забодаево отсюда километрах в ста, направо. А чего вы так переживаете? Вертолет в Забодаево не стоит. Да и пункта там такого нет, как наш. Только погост. Поэтому всех пока ещё больных к нам сюда, в Солнце-4 свозят. А брата вашего, сиамского, Бляшка к операции готовит. Бляшка — это практикант наш, гинеколог будущий. Практику здесь проходит. На третьем курсе уже учится. Голова! Нашел какую-то заразу у вашего брата, то ли аппендицит, то ли геморрой. Но сказал, что без операционного вмешательства может быть летальный исход. И никакие таблетки здесь не помогут. Ну куда же вы?
Не думал в данный момент Годзилла о действии непонятных ему таблеток и геморроях. Думал Годзилла о корешке своем, над которым занесла судьба-злодейка свой острый скальпель, вложенный в неопытные руки будущего гинеколога Бляшки. И успел.
Бляшка улетел в один угол, собеседник, преследующий его по пятам, в другой. Таз с клизмами, образовавшийся на пути Фали, в третий. Ну, а в четвертый, дабы заполнить все пустоты, Годзилла переставил санитара, готовившего Филипка к операции путем усыпления.
Поиски гражданской одёжки и последующая перемена ее на больничные принадлежности заняли не очень много времени, учитывая то, что под ногами никто не мешался и не давал глупых советов, кроме освобожденного от дальнейшего хирургического вмешательства Филипка.
– И что дальше? – задал глупый вопрос Годзилла, когда парочка уже удалилась на безопасное расстояние от местного лечебного учреждения. – Список-то хоть сохранился? – спросил он словно у самого себя, будто бы карта и так все время находилась у него. И тут же был дан ответ. – Сохранился! Вот он, родимый! На Филиппок, читай. Похоже, опять в какой-то блудняк влетели. До Забодаево, по словам того кекса, сто километров. Мама родная… Полмесяца… Полмесяца мы уже едем твоим поганым автостопом пятьдесят километров. Да если б мы чуть-чуть подождали, мы эти триста километров, что нам Кощей нарезал, за один день пронеслись бы. Всё ты, убогий! Автостоп! Автостоп! У-у-у-у! Читай!
– Фаля, посмотри. Мы же без ботинок. В тапочках ихних. Не-е-е. Я назад пойду. Пусть обувку мою отдают.
– Я тебе пойду сейчас. Читай давай!
– Да ладно, не махай ты! Сейчас прочту. Так-так-так! Годзилла, а ведь мы в шоколаде! Смотри. Пункт номер девять. Поселок – Утомили Солнцем 4. Винтокрыл, что нас передислоцировал сюда, пять пунктов нам покрыл. Говорил тебе, что автостопом добираться самое лучшее. Видишь, как мы быстро перемещаемся?
Если бы сейчас Филиппок достал из кармана штанов удава и на глазах Фали завязал бы его морским узлом, реакции не последовало бы никакой. Но когда после полумесяца бесконечных мытарств, ему сказали о быстроте перемещения по пересеченной местности, руки сами потянулись к шее напарника. Покончить бы раз и навсегда с этим путешествием!
Но пришлось успокоить свой буйный нрав. На кону стоял камень, счастливое будущее и много всего хорошего.
Дорога до края поселка заняла немного времени, по сравнению с тем, сколько они провели в полях, болотах и больницах со всяческими вертолетами и одиноко стоящими туалетами. Оставалось только сориентироваться на местности и выставить вперед руку, чтобы какой-нибудь безбашенный шофер домчал до следующего пункта назначения.

К неподдельному счастью всех компаньонов, на месте было все: общественные деньги, пристегнутые булавкой к изнанке рукава Зулиного партизанского плаща, медаль с Патрикеем в потайном кармане пиджака Эда. Даже кусок яблочного пирога, который не понятно, как попал в ботинок Воника.
Пирог после тщательного осмотра пришлось выбросить. От лежания в обуви он зачерствел, да и стал слишком уж грязным.
Переодевание под шум проезжающей дрезины и ночного уханья недобитых филинов произошло быстро и молча. Настроение было настолько радужным и светлым, что хотелось затянуть бессмертную балладу о несломленном духе викингов. О том, что драккары их смазаны маслом тюленьим и что ярл у викингов самый ярловый из всех.
Но такой баллады они не знали.
Они просто повернулись к стоянке кабелеукладчиков, начавших готовить бессмертную праздничную лапшу, дружно показали фиги и потащились под звездами вдоль бесконечной канавы.
И вот уже через три часа недолгой и нетрудной дороги, сопровождающейся обильным матом, плевками и проклятиями в адрес кабелеукладчиков, троица авантюристов, выпачканная углем и землей, выползла к цели.
Цель была маленькой, деревянной и покрыта ярко-красной краской, видно, от местных волков, платформой на трех человек. Поезд, хотя расписания никто не знал, по предположениям всех участников событий, пришел вовремя, через десять часов.
За недолгое время ожидания, прохиндеи успели поспать, помыться, пожалеть о выброшенном куске пирога, оборвать, как козы, весь щавель в округе, а также вспомнить все недоступные ранее словообороты.
В вагоне роль первой скрипки играл Зуля, с молчаливого согласия Эдварда. Подкатив к проводнице вагона, он, вытянув губы трубочкой, интеллигентно, насколько позволяло его воспитание, спросил:
— Мать, а к чайку у вас найдется чего-нибудь?
– Какая я тебе мать, козёл старый! Ты на себя в зеркало смотрел? За каким чёртом я вас вообще в вагон пустила? Вон, от тебя на версту чем-то шмонит. Не хуго боссом — это точно. Иди, сядь обратно на лавку в вагоне. Через полчаса станция будет. Там местные выпечку таскать будут, да картоху с огурцами. Выйдешь и купишь. Кстати, и за билеты деньги давай, зайцами у нас не ездят.
– Какая вы ласковая! Спасу нет! Держите копеечку, не растеряйте ненароком. И билеты дайте. Знаю я вас, потом деньги наши на карман поставите. Счастливы будете, – раздраженно проронил обласканный проводницей Зуля и с чувством собственного достоинства вышел из купе проводницы, оставив ту с открытым от злости ртом. – Нет, у неё ничего жрать, кроме чая. Говорит, станция скоро. Картоху продавать будут, с огурцами. Ну, сидите, пойду по вагону прогуляюсь. Посмотрю чего-нибудь веселого. Да, за билеты заплатил курве этой.
Вагон отчасти спал, отчасти бодрствовал и тихо шумел, читая книги и переговариваясь. Жизнь передвигалась своим путем. Вместе с ней двигался запах курицы и семечек, дешевого вина, ядреного лука, раскиданных полотенец и запах курева в тамбуре. И были в этой прекрасной жизни неуловимые чудеса уюта, новых знакомств и горечь осознания последующих расставаний и прошедшего пути.
Закупившись на станции домашними продуктами и напитками, компаньоны от души пообедали и объявили себе сиесту. Зуля же опять отправился к новым знакомым, приобретенным по пути следования, а Воник носился из конца в конец вагона как кот, намазанный скипидаром.
Закрыв глаза, Эдвард стал засыпать под мерный стук вагонных колес. Но не тут-то было.
Провалиться в объятия Морфея не позволил рыжий юнец и громогласный рык проводницы:
– А Зуля там…
– Билеты. Билеты. Приготовить билеты!
– …в карты играет…
– Контроль! Бил-е-е-е-ты!
–…на деньги.
– Ваши билеты, пожалуйста, – раздался добрый ненавязчивый голос железнодорожного контролера, такого милого, что Эдвард даже хотел обнять его, но вовремя сдержался.
– Малыш, позови Адрияна. Он сказал, что билеты купил, — бросил он Вонику. — Сейчас. Одну минуту, — оповестил проверяющего.
Через некоторое время перед очами контролеров предстал Зуля. Он не спеша доедал сосиску и имел крайне взбудораженный вид.
Зуля, дай проездные, да иди потом туда, откуда явился. А то, я смотрю, ты чем-то расстроен, — сказал Эд.
Адриян покопался в кармане, извлек билеты из одного из них и недовольно пробурчал:
— Чего вы народ дергаете? Чай не электричка, без билетов не сажают. Держите. У нас, как у Сулеймана, все без обмана.
— Ага. Вы сели в Лабуде, а сейчас у нас будет Жо́пово, вернее По́пово. Тьфу! Попо́во! Билеты у вас до Белых Козлов, вернее до Белых Коз. Тьфу! Белых Рос! Как же так, товарищи? Зачем обманываем, почему не плотим? Если так каждый будет разъезжать на халяву, средств на строительство скоростных дорог не хватит. Или платите штраф, или скатертью дорога.
— Все, правильно, нам до Белых Рос. Ну и что?
— Так Белые Росы изволили проехать! Что ж вы не вылезли-то?
Эдвард непонимающе посмотрел сначала на Зулю, потом на проводницу и на Воника.
— А что теперь делать? – задал он вопрос всем сразу.
— Всё, просто, товарищи. Оплатите штраф и дальнейший путь следования. И ехайте, никого и ничего не боясь. – Ответ контролера был ненавязчивым и простым.
— А! Так это без проблем. Адриян, оплати остаток пути, да отдохнем еще немного.
Когда на ближайшей станции Зулю начали выпихивать из вагона, он пытался плеваться, ругаться и притворяться умалишенным, так как знал, что наказание за проигранные деньги наступит неотвратимо. Поэтому он всячески хотел его оттянуть.
Однако силы, восстанавливающие справедливость, были настолько велики и закалены в непримиримых боях с зайцами, что при всем своем несогласии с карающими мерами, Адриян вылетел из вагона, рухнув на платформу плашмя, по ходу движения сгребая под себя хабарики, шелуху и прочие продукты жизнедеятельности человека.
Эдвард и рыжий Воник спустились из вагона спокойно.
— Я же говорил тебе, Эдик, он в карты играет, на деньги.
— Говорить-то говорил, чего остановить-то не мог? Для чего ты тогда здесь? Иди сюда, Зуля. Как ты мог, чертила!- Эдвард подошел к Адрияну и схватил того за нос.- Опять в блудняк ввел. Когда поумнеешь?- Но видя что спрашиваемый не намерен отвечать ему ничего, отпустил его и со злостью плюнул на землю.
Путешественников явно преследовало везение, так как платформа на которую их только что высадили, находилась не в лесу. Она была в поле, но с подобием вокзала. Прямо как Ербалово. Главное отличие было в том что все буквы названия присутствовали на месте, никем из несогласных не отвинченные.
У дверей вокзала сидел мужик, ничем не торгующий, но и ничего не покупающий. Рядышком валялась видавшая виды кургузая кепченка, а у ног стоял картонный плакат с намалеванным на нем посланием: «Отстали от поезда. Приехали на лечение. Все деньги украли. Пять детей голодают второй месяц. Жена на сносях. Помогите, люди добрые».
Мужика знал весь район с самого его рождения, потому люди прошли мимо без желания оказать какую-либо помощь. Просящий особо и не расстраивался. Он не нуждался в подмоге, умел зарабатывать. Сама роль несчастного приносила ему душевное удовлетворение. Плакат он выменял на две бутылки пива, когда ездил в большой город по делам. Там человек в метро стоял и выбивал из народа слезу и деньги.
— Воник, подержи мой пиджак, я пойду обстановку разведаю. Может быть разживусь чем-то да наше местоположение пробью. А ты присмотри за Зулькой, только не обижай его, убогого.
Эд отдал пиджак рыжему мальчонке и отправился на вокзал. А Воник при получении кредита доверия пошел исследовать окрестности, приставая ко всем, включая мужика с кепкой.
Вернулся Эдичка быстро, воодушевленный впечатлениями и знаниями о краеведческой составляющей данного района, где по непредвзятой бестолковости Зули им пришлось остановиться, потому что их высадили бдительные работники поезда.
— Тронулись, господа. Там дорога, через час доберемся до крупного города. Там и продолжим голову ломать, что делать дальше и как добираться до дома. Дай, Воник, мне мой пиджак. Знобит, кажется. – Похлопав по потайному карману, желая удостовериться в наличии ценной медальки, он с ужасом проговорил: — Где лиса? Никак потерял? Воник…
Тут уже на белом коне оказался Зуля. Он за раз припомнил все обиды, нанесенные рыжим отроком, которого он любил и по-стариковски оберегал и который, как изверг, к нему относился.
— Да не потерял он ее, а милостыню подал. Вон тому мужику, который у вокзала сидит… Сидел. А еще он плевался в окна и воробьям фиги показывал.
— Мужику? Фиги? Окна? – Эдвард резко развернулся в сторону вокзальчика. Все как и прежде было на месте: здание, часы, помойка, кепка и картонка.
Не было на месте только мужика.

16 ГЛАВА .

ПОКОЛОТЫЕ НАДЕЖДЫ .

— Слышь, Филипок, лажа получается. Или я совершенно ничего не понимаю. Мы с тобой в пути сорок дней. Правда? Да не махай, знаю, что правда. В этом путешествии твоим дурацким автостопом более месяца. Проехали все пункты назначения, указанные этим идиотом. И что получается? Сидим на развилке дорог, пытаемся поймать машину до последнего городка, где нас ждут цветы, ужин и каменюка, пропади он пропадом! Чего с нами только не случалось с твоей подачи! И сенокос, и покорение болотных пространств, и медведи-шатуны в малинниках, куда мы забрели опять же по твоей милости, и укусы пчел на пасеке. Множество всякого чудесного пережили. Одного сортира в поле с лихвой хватило. Так что хочу задать тебе вопрос неприятный, такой же противный, как ты сам. Ты как чертил путь наш на бумажке?! Ты как прокладывал маршрут нашего движения в этом немиролюбивом, злом обществе?! Молчишь? Ну, так я отвечу – никак и никуда!

Собственно говоря, речь разозленного Годзиллы не произвела на Филипка никакого воздействия. Грек самозабвенно, с присущим только ему воодушевлением, ковырял в носу и вспоминал пасеку, куда его за халявным медом занесла нелегкая. Покушение на улей закончилось почти печально, как у Винни-Пуха, с покусами и изгнанием с пчелиной фермы. Годзилла пострадал самую малость, одним укусом в нижнюю губу. А Филипка потом в течение пяти дней отмачивали в местных грязевых ваннах. У Фали же организм был устроен иначе. Прикладывание к его лицу грязи не принесло никакого облегчения. Нижняя губа так и оставалась раскатанной до подбородка, опухшая от встречи с недоброй пчелой. Это мешало плеваться и сильно орать.

— Ну так что ответишь, любезнейший?

— А чего отвечать? Осталось совсем чуть-чуть. Мы у цели, а там, учитывая, что мы с тобой на белых лошадях въедем в стан врага победителями, то ты правильно сказал: будут нам почет и уважение от начальника, который сюда нас отправил. На это героическое преодоление всех тягот и невзгод, которые мы…

— Заткнись на минутку и посмотри на указатель. Сколько нам осталось до победы?

— А чего смотреть-то? Вот, написано крупно и грамотно, красной торжественной краской: «Елкино», двенадцать километров! – ткнув грязным пальцем в дорожный указатель, прокричал Филипок.

— А ниже? Ниже чего?

— А ниже, ниже… Ой, ничего не вижу. Ой, слепой стал совсем… Ой, пчелы дикие.

— Хорошо, я прочту. А ниже… «Палкино. Двадцать шесть километров». Ой, мамочка, какого ж мы кругаля дали?! Что ж ты, гаденыш, там написал-то?

Двенадцать километров – это не триста и даже не двадцать шесть, поэтому Филипок преодолел их крайне быстро, несясь впереди машины, в которой сидел, развалившись на всю кабину и зажавший в угол шофера, добродушный и ласковый Годзилла.

Встречу с Иваном тоже организовал Филипок, заранее предупрежденный о том, чтобы на встрече не было Чебурашек, Ген и Шапокляков из народа, чтоб не подвергнуть распухшую губу еще большим повреждениям.

Ваня пришел быстро, словно ожидал встречи с нечаянными друзьями. Хотя, может быть он ощущал себя виноватым в отправке в детство Годзиллы рукой милейшего Чебурахи и потому искренне обрадовался, когда смог лицезреть марафонца Филипка и его друга. Но о том что он когда-то рисовал что-то на газетке, Иван позабыл вообще. Явился, полный радужных надежд.

Годзилла оценил обстановку, отметив, что полета в никуда не предвидится, и взял быка за рога. Но, кажется, не за те.

— Милейший, мы очень плотно и с полной отдачей провели рекогносцировку той местности, которую вы нам посоветовали осмотреть. К нашему великому сожалению, кроме туалетов, болот и сенокосов мы ничего стоящего вынести оттуда не смогли. И поэтому у нас возникли некоторые сомнения в предоставленной вами информации. Где тубус с камнем, паскуда?

Покричать на Ванька́ сам Бог велел, Чебурашки рядом не было. Можно и пнуть его пониже спины, что и хотел сделать Филипок, но отказался от затеи, так как был не в форме после покорения больших расстояний.

— Подождите, подождите! Какой тубус? Какой камень? Какие местности? – То ли Ваня и правда ничего не понимал, то ли прикидывался.

Полтора часа ушло на пересказ просьб и желаний, час на подробное описание маршрута. Пятнадцать минут – на указание факта передачи энной суммы. И еще пять – на ожидание то ли Ванька с камушком, то ли Ванька с камушком, Чебурахой и молотом.

На радость измученных тяжкими испытаниями, Кощей явился один, с тубусом, перевязанным праздничной лентой.

— Берите, пожалуйста. Он внутрях, целый, почти как новый. Но вы все равно не правы, особенно этот, носатый. Я же не маршрут вам рисовал, а про дорогу хотел рассказать, которая от нас начинается и к нам же приходит. Хотел вам, как людям, все. А вы? Деньги мне дали, но могли бы и без бабок все решить. Теперь поздно взад пятками. Вон и Кольша ползет. Он, как рысь – на ваш запах прется.

Ученые утверждают, что быстрее гепарда не бегает ни одно млекопитающее. Не верьте! Быстрее гепарда бегает другой гепард.

Когда Годзилла с вцепившемся в него как клещ Филипком, сломав две березы, выросшие внезапно на пути, остановился, соприкоснувшись телом с третьей, друзья были уже вне зоны досягаемости. И поэтому тут же последовал нетерпеливый совет, или даже можно сказать, приказ ошалевшему Филипку.

— Давай! Давай быстрее! Давай посмотрим!

Грек вдохнул полную грудь воздуха, высморкался и, посмотрев на Фалю, выпалил:- Чего несся, как конь бельгийский? Вон, деревьев навалял, кот помойный! Чего вылупился, придурок? Нет его у меня. Уронил где-то по дороге! – Развернувшись назад, он указал рукой в туманную даль. – Вот там, да!

Только компаньоны могут подставить в ситуации, когда кажется – вот она, птица счастья в замусоленных руках, но вся, до единого перышка, твоя. И на тебе! Появляется на авансцене невоспитанный индивидуум! Он радостно, под аплодисменты всех зрячих, а также несостоятельных, открывает клетку и с презренной ухмылкой дает пинка всем надеждам и чаяниям, в том числе и своим. А потом, не имея ни малейшего понятия о содеянном, получает мазохистское удовольствие от страданий других.

— Ты за каким чертом его выкинул, квазимодный! Ты же осознавал ту ценность, которую он из себя представляет, видел, в каких жесточайших условиях он был добыт! И, если ты осмелился променять его на желание разделить всю полноту наступающего… О чем это я?! – Почесав волосатую грудь и сплюнув на тапок Филипка, вопросил сам себя ударенный трижды о дерево Годзилла. – А! Всё! Вспомнил! Куда ты дел камушек наш стеклянный, многострадальный? Как ты умудрился его потерять? Как теперь мы его найдем в тайге этой беспросветной?

— Ты же так несся, как сохатый за телкой по весне! После тебя просека образовалась. Я тубус уронил после твоего второго тарана. Развернемся сейчас и искать начнем. И чего ты всё лаешься, как укушенный?

Филипку, который считал себя не меньше, чем красавцем, пришлось не по вкусу сравнение с квазимодой. Но что поделать! Видно, при соприкосновении с деревянными цветами у Годзиллы вытекли последние мозги и на это происшествие можно было списать всё, ну или почти всё. Даже потерю бесценного груза в виде злосчастного тубуса и какой-то стекляшки.

Посмотрев на зашибленного в нескольких местах товарища, особенно в области головы, грек предложил свой вариант дальнейших поисков.

— Короче, Годзилла… Ты, значит, вернешься назад. А я, значит, лежу… нет, сижу… Короче, залезаю на дерево и сверху буду подавать тебе команды, где искать пропавший продукт. Усек?

— Усек. Только поступим иначе. Я беру вон ту колыгу и гоню тебя впереди себя по этой просеке в поисках нашего… Как ты там сказал? Пропавшего продукта.

Обратная дорога не выявила никаких находок, кроме трех куч, оставленных лосями и пары-тройки пластиковых бутылок с болотной водой, которые положил, видно, какой-то МЧСовец на случай пожара. Да и Филипок пытался отлынивать от поисков тубуса, ища пропитание в виде ягодок, листочков и лесной коры.

В результате плутания по лесу, бесцельному брожению меж поваленных стволов, ориентированию по полярной звезде и ковшу Большов Медведицы, компаньоны быстро поняли, что безнадежно заблудились. Осознали, что вряд ли когда-нибудь выберутся к людям, не говоря уже о находке злосчастного камешка.

— Филипок, если думаешь, что я сдаю экзамен на выживание в экстремальных условиях, то ты ошибаешься. Я голодать не намерен. Первым, кого пущу на консервы, станешь ты. Почему ты сошел с намеченного маршрута?

— А чего ты поперся за мной? Шел бы себе дальше. Я же должен был обыскать местность на предмет нахождения продовольствия. Говорил тебе: пока в городе находимся, купи пожрать. Не-е-ет. Только о себе думаешь!

— Да кто ж знал, что мы опять в лесу будем жить? Не смотри на небо, светло еще. На пеньки гляди лучше. Говорят, там какой-то мох растет, на выход, кучей.

Ничего другого не оставалось, кроме как начать щупать руками мох, который рос непонятно куда – на вход или на выход.

Солнце клонилось закату. Оно, пожелав всем спокойной ночи, скрылось за березкой и скатилось за горизонт.

Друзья выползли к какой-то партизанской избушке. Жилище это украшала спутниковая антенна, примотанная к железной печной трубе черной изолентой, и развешанные по краям синие портянки, видимо, от Гуччи,  украшенные желтыми звездами.  Окон и дверей у избы не было, поэтому проникновение туда стояло под вопросом. Разве что через трубу или через замаскированный подземный ход, выкопанный древними шахтерами.

Рядом был огород, три бочки с дарами то ли полей, то ли леса, чучело лорда Керзона в полный рост и бревно с набитыми на нем дощечками, указывающими расстояние до покоренных лесорубами мест: «Вашингтон – много», «Берлин – были», «Париж – тоже были», «Лондон – наверное, будем». И самое важное, написанное красной краской: «Деревня. Два километра по кругу».

— Годзилла, нам чертовски везет в поисках. Смотри, вон и тубус наш на чучеле как автомат висит. А стекляшка на бочонке вместо гнета. Ну? Как я тебя вывел? То-то же. А то «по мху ориентируйся, по мху, по звездам…»

Годзилла причмокнул от удовольствия, снял с чучела тубус, с бочонка камушек забрал и залез по стремянке, стоящей у стены избушки, на крышу. Отломал антенну, раскидал все портянки и собрал в моток изоленту. После этого поймал за шкирку самодовольного следопыта Филипка и торжественно заявил:

— Ну вот, Натаниель Бемпо, мой дорогой зверобой. Никогда, я повторяю, никогда, нам уже не потерять нашу драгоценную ношу. Я примотаю её к тебе вот этим черным кусочком прекраснейшей изоленты. И только после этого я буду уверен на все сто процентов, что мы, наконец-то, достигнем желаемого результата, то бишь, вернёмся домой! – Сказав это, он зажал между своих ног голову грека намертво примотал злосчастный тубус к телу Филипка, не обращая никакого внимания на бунт и матерные слова.

Тропинка, судя по указателю, действительно была круговая и недлинная. Два километра всего. Когда пошел четвертый круг борьбы с расстоянием, Годзилла понял, что она не имеет ни начала ни конца – по кругу и все тут. Это открытие было сделано на фоне обглоданного Филипком куста дикой малины на третьем кругу тропиночки.

Тут же в голове стали роиться мысли о важности в жизни высоких материй, о требовании космических сущностей к образованию положительных энергий, о Филипке, который уже давно перестал хныкать за спиной, и о том падальном существе, который изобрел эту тропку.

— Все, Филип. Выхода, похоже, нет. Ночевать останемся здесь, а утром подумаем. Вернее, подумаю я, и примем решение. Главное – с нами вещь, из-за которой мы много выстрадали. Не потеряй ее. Хотя… как же ты ее теперь потеряешь?

Выдав бессмертную тираду, Годзилла с большим удовольствием потянулся, почесался и обернулся назад.

Как все было прекрасно! Угасший день и не жужжащие мухи, красивые не спиленные деревья.

Не оказалось рядом только Филипка вместе со всем, что на нем было прицеплено.

 

 

Эдвард прекрасно понимал, что Воник не очень хорошо соображал, что делает. И даже больше, он понимал, что просто помогает страдающему от навалившихся проблем человеку, или, если выражаться точнее, обыкновенному аферисту, скрывающему свою сущность под личиной добропорядочного обывателя.

В общем, не оскудеет рука дающего.

Но не так же?!

— Зуля, что с монетами? Ой, извини, забыл, что вы любитель преферанса. Причем любитель играть на общественные бабки. Главное, что сам еще ни пятака… А, постой, ты же участвовал в торжественной продаже неких составляющих к машине времени. Здесь тоже, Зулай, придется потрудиться на благо общества. Все-таки в карты тебя обули. Я-то спал. А малыш рыжий еще не научен так распоряжаться общественными деньгами, в отличие от тебя, — выдав эту обвиняющую всех и вся тираду, Эдвард специально сконцентрировал внимание на Адрияне, потому что даже мимолетный взгляд на Воника вызывал у него чувство депрессии.

А может, он сам виноват в том, что не проинструктировал компаньонов на предмет сбережения ценной лисы. Вот только признание своей вины не вернет желаемое.

— А делать-то чего будем? – зашевелился Зуля и даже расправил гордо плечи.

— Да ничего сложного. Ты прочитаешь лекцию о вреде переедания пасленовыми и перепития молочных продуктов. Научишь обывателя, как разбавлять молоко водой, а сметану кефиром. Расскажешь, зачем перед мешком с песком оставляют на ночь ведро с водой и почему хлеб, испеченный по местной технологии, не сохнет, а плесневеет, как черт знает, что. Предложишь пару самогонных иноземных аппаратов и все остальное отсюда приходящее. В общем, лектор ты, и не иначе. Ну а я за целителя сойду или за экстрасенса какого-нибудь начинающего.

Еще раз оглядев братию и погрузившись в свои думы, Эд целенаправленно пошел в сторону поселка, в люди.

У Зули, ввиду его многих образований и совершенно не лекторской внешности, дела шли не очень успешно. Молоко здесь никто кефиром не разбавлял, хлеб, выпеченный в местной пекарне, не плесневел, а превращался, как и положено, в сухари, а аппараты для добывания горючей питьевой жидкости спросом у населения не пользовались – не потому, что у всех имелись, а потому что никто особо не любил баловаться подобным.

В общем, прибыль какую-то принес только билет на Луну, чудом не проданный ранее. И то, купили его не ради полета, а ради доказательства, что есть еще на свете идиоты, верящие в то, что человек и правда сможет побывать на Луне.

Эдвард выиграл больше. Народ радостно относился к тому, что его дурачили. Люди сами хотят быть обманутыми, призывая к этому всевозможных строителей финансовых пирамид, шарлатанов, вещающих о своей миссии, полуподпольных врачевателей различных недугов, и владельцев одноруких бандитов, якобы выдающих три пятака на один вброшенный.

Помахав над зубной пастой руками, зарядив энергией три колодца и четыре водяные колонки, приговорив к денежному успеху всех присутствующих, включая чугунный памятник какому-то бородатому патрицию, Эдвард приказал не расходиться, дабы энергия не улетучилась, сунул в карман наработанное и, забрав одиноко стоящего Зулю, направился к автобусной остановке.

— Народ здесь какой-то неправильный. Ничего им не надо, все у них хорошо. И слушать ничего не хотят, — проворчал Зуля. Однако о проданном билете  на Луну он умолчал.

Это не укрылось от внимания рыжего мальчонки, который не преминул сообщить о таком сокрытии Эдварду. Тот, нисколько не сомневаясь в правильности своих действий, придвинул к себе Адрияна, обыскал его и, найдя искомое, назидательно произнес:

— Так, без горячего ты уже остался. А насчет холодного я еще подумаю.- И оттолкнув его в сторону прокричал проходящей мимо старушке одетой в цветастый домоткный халат и мягкие тапки:- Бабуля! Ба-абу-у-ля! Да, вы. Скажите нам, сиротам залетным, автобус докуда ходит. До какой цивилизации?

— До какой-то дойдет. Это точно!

— А вот послушай, бабушка. Ты, похоже, человек верующий. И калик переходных ты всех, по-видимому, знаешь. Мужик там, на вокзале копеечку выпрашивает, юродивым прикидывается. Местный, похоже. Кто такой? Скажи.

— Как же не знать! Знаю. Но он не наш, не местный. Оттуда он, откуда автобус ходит. Да вот сейчас часа через четыре придет он, а там брат его единокровный за рулем сидеть будет. Вот он вам все и расскажет, как на духу:- Ответила старушка мягким голосом. Ну совсем по домашнему. Совсем по родному. Ласково, как мама Эда. И ушла вперед, оставив задумчивых прохиндеев одних.

«Эх… как же хочется домой… Надоели шатания по земле сырой в поисках эфемерного счастья. Придет сейчас автобус, усесться бы в него и не спеша направиться в родные пенаты. И наплевать на все путешествие, на камень стеклянный и на хозяина его. На подручных наплевать и на ответственность, которая лежит на плечах. Построить опять какую-нибудь пирамиду с туалетом, взять в долг черепаху с каланчой и намывать малые средства для жизни. И чтобы без приключений, без нервотрепки.

А вот и автобус идет, с братом за рулем. Ничего спрашивать не буду, надоело все. В автобус, до поезда и домой.»

— Эдичка! Смотри, что у него висит на стекле как амулет! Да смотри ты! – Воник теребил руку Эдварда, не замолкая ни на секунду. – Смотри! Смотри!

Эд поднял глаза вверх и улыбнулся. Через  лобовое стекло автобуса, плавно раскачиваясь, на него смотрел хохочущий Патрикей!

 

Спустя некоторое время путем нехитрых манипуляций, движений рук в сторону искомых вещей, которые плохо лежат, висят и болтаются перед глазами, привлекая внимание водителя своим наикрасивейшим видом, Эдвард забрал принадлежащее ему сокровище в самый подходящий момент.

— А теперь слушайте. Открою вам маленький секрет. – Эдвард подкинул в ладони медаль с Патрикеем и загадочно улыбнулся. – Поиски стекла, как и предполагалось ранее, закончим немедленно. Теперь дружненько будем охранять вот эту лису. Вот и все! – прервал он свой монолог, уловив по виду Зули, что он намерен что-то сказать. – Остальное узнаете дома!

— Домой! Какое счастье! Маму и папу увижу! А, впрочем, и соседей своих милых. Скучно без них, устал я.-  Воник, довольный новостью, потянулся.,

Он уже представил себе, как несказанно обрадуются соседи внезапному его появлению, как от этой радости полезут в петлю и как их ничто не спасет от необходимого присутствия.

И только Зуля старался ни о чем радостном не думать, потому что даже не знал, как вести себя в подобной ситуации. Внимание Эда к медальке,  случайно к нему попавшей, он заметил еще в поезде. Но когда Эдичка объявил требуемое условие, Адриян даже впал в ступор.

— Двинулись к транспорту. На, малыш, сунь медальку в карман и береги пуще ока своего. Ты теперь мой оруженосец. Понял?

Забравшись через край на платформу, троица вдохнула запах промасленных шпал, пирогов с грибами и черной нитрокраски, которой воняли все скамейки. Время близилось к ужину, а питание так и не было принято, но не по причине безденежья, а потому, что в пути отсутствовали гастрономические заведения. Обратив пристальное внимание на кислую мину на лице Зули, Эдвард, улыбаясь, произнес: — Иду, иду. Воник, ты за старшего. Зуля – мой вилки и ложки. Тарелками я займусь сам. Ждите, через пять минут начнется сабантуй. А впрочем мыть вам нечего, поэтому ждите так.

Вернулся он не через пять минут, а через шесть с половиной, с пакетом, наполненным продуктами и торчавшими из него бутылками с какими-то напитками. Зуля сидел на окрашенной скамейке, понуро опустив голову, и о чем-то беседовал сам с собой, не обращая на Эдварда никакого внимания. Рыжего рядом не было.

— Зуля, привет еще раз. Подними свою голову и возрадуйся, ужин я принес. Разложи все аккуратненько, и приступим. Кстати, а где Воник-то? Не следует без него начинать.- Проговорил Эд и поставил пакеты на скамейку.

Адриян поднял лицо, лихо ковырнул нос и, сплюнув на землю, сказал:

— А рыжего не будет. Его милиция увезла. С лисой!

17ГЛАВА .

ЗАПРЯГАЙ ГОДЗИЛЛА ЛОШАДЬ. НЕЧА ГОРЕ ГОРЕВАТЬ.

– Ну а дальше-то что? Дальше-то? Машенька…
– А дальше назвал он, дитя неразумное, своего отца единокровного, благодетеля нашего бравого, личность, про которую и язык-то не всегда поворачивается сказать какую-нибудь гадость, величайшего новатора всех посылов человечьих, сберегателя и охранителя всего того…
— Что-то тебя понесло не в ту степь. Ты по делу говори, а то белье скоро отстирается. – Под грохот сушильного агрегата, который шумел на всю мощь и создан был, видимо для того, чтобы высушить все мокрое на Земле, одернула свою собеседницу дама бальзаковского возраста.
Вторая тетка оттирала стены кухни после вчерашнего ледового побоища, которое случилось по причине возвращения в родные пенаты бравого рыжего хлопца. Она неожиданно вздрогнула от очередного переключения космических скоростей бытового аппарата и продолжила рассказ.
— Собутыльником он его назвал. Ой! Забулдыгой, вернее. И всякими разными словами поносил, хулиганистыми. А Глеб Егорыч терпеливо выслушивал, но, когда в его башку, то есть голову, прилетела банка с малиновым вареньем, он не сдержался. Встал и ушел в свою комнатку, кабинет то бишь. Рыжий еще долго бесчинствовал здесь. Минут пять. Я уже три часа все оттираю. Да выключи ты свой вертолет! – она оторвалась от своей незамысловатой работы, указав на злостно жужжащую бытовую технику. – Не слышишь? Гремит там что-то! И даже…
— Тише, Машенька, тише. Изверг вышел из комнаты своей. По визгу кошеньки слышу.
Родиться на белый свет для того, чтобы соблюдать правила приличия – это не для рыжего Воника. Уступить место или перевести через дорогу бабулю – это дело святое. Но как можно пройти мимо наглого объевшегося воробья? Это тяжелый, нерешаемый вопрос.
А соседи? Разве они не должны страдать от того, что их детям запрещено всякое общение с рыжей личностью? Должны, причем по полной мальчишеской программе.
А кошки? А заборы? Всё и вся обязано попасть под неминуемую раздачу. И все равно даже после этого тебя по-прежнему любят и лелеют милые родители.
А окружающие? Да мир с ними. Не всегда ж рыжее веснушчатое чудо будет таким маленьким и беззащитным. Когда-нибудь вырастет и он! И однажды злые соседи придут жаловаться и на его отрока. Однажды и он захочет выпороть эту бестию, но не сможет, потому что любит его и любим им.
С громким шумом, который был свойственен Вонику и только ему, мальчонка выскочил на улицу, не потрудившись кивнуть застывшим от ужаса работницам. «Ну что, мир? Привет, соседи. Привет, вороны. Привет, друзья! Приятное у меня было путешествие. Хорошие новые знакомые. И пусть Эдвард на правах старшего запрещал мне многие мои козни, а Зуля на правах опекуна одергивал постоянно. Все равно я буду ждать, что мы однажды встретимся. Знаю, что встреча эта неизбежна!» — посмотрев по сторонам и улыбнувшись нахлынувшим воспоминаниям, Воник потянулся и с улыбкой оглядел окрестности.
Домработница в это же самое время отключила бешеный реактивный агрегат, вывернула карманы на предмет всяческих вещей. Она нашла в одном из них медальку с улыбающимся Патрикеем.
— А что это? И куда ее? Выкинуть в ведро, что ли? – задала она собеседнице глупый вопрос.
— А пес ее знает. Выброси, вон, в мусор. Вечно рыжий что-то в карманы натолкает!

А тем временем компаньоны вернулись в край родной, вдыхая знакомый до рези в глазах воздух и приятный сердцу вид на местные достопримечательности.
— Ну вот, Зуля, мы и дома. Даже запах у родины какой-то другой! Хорошо прогулялись!
— Что ж хорошего? Камень профукали, лиса сбежала, проблемы еще не начались, но сердцем чую – будут. Как дальше жизнь устраивать станем?
— Точно так же, как раньше. Сначала отдохнем. В кучу отправимся навозную. Потом два сортира построим, в аренду космолетчикам их сдавать будем. Билеты-то остались у тебя еще на Луну? Может и землю там продавать будем, а не только реализовывать турпутевки. Мало ли занятий на земле? В «Гринпис вступим, в общество борьбы с уничтожением всего живого на соседних звездах. Или сапоги-скороходы изобретем, в дальнюю дорогу желающим продавать будем. У нас сейчас опыта прибавилось всякого. Да, кстати, где квитанция об оплате моей квартиры? Ну-ну, придумай чего не то. Ладно, разбежались, завтра встретимся. Пока. Рожу свою намыть не забудь, Карлсон, который сбежал с крыши…
— До завтра.
Махнув рукой друг другу, компаньону разбрелись по разным сторонам. Каждый размышлял о своей мечте и об удивительном путешествии, случившимся в их жизни. И мечты, и прочие думы все-таки различались по настроению и содержанию, хотя вместе была съедена ни одна ложка дегтя. Тьфу! Соли!
Зуля незатейливо думал о бане, о горячем чае, о билетах, которые ему предстоит снова продавать, о навозной куче и о неведомых существах, которые ее навалили. В общем, обо всем, что приятно приближало завтрашний день, полный чудес и испытаний.
А Эд всегда жил только сегодняшним днем. Он думал о том, почему по дорожке, по которой он сейчас идет, никто не догадался сделать освещение, почему канава, выкопанная поперек, еще не засыпана и почему фонарь горит только у дома местного начальника.
Это же дом их малого друга! Интересно, что он сейчас делает? Наверное, уже спит, детское время-то кончилось.
«Присяду я, пожалуй, у заборчика. Отдохну маленько. О-о-о! Там, кажется, скандал! – прислушавшись, решил Эдвард. — Крики до небес. Папашка с мамашкой орут. А вот и мальца голос. Ладно, пусть поорут, а я послушаю. Отдохну и дальше пойду».
Эдвард подошел к кирпичному забору и присел на траву, вытянув вперед уставшие ноги. Шум стоял сильный. Праздничный. Но не до такой же степени, чтобы окна бить!
А окна били, причем сопровождалось сие действо вылетом оттуда тяжелых вещей.

«Косогоры, горы, горы… Буераки, реки, раки…» — Ничего, кроме задорной песенки не лезло в голову обезумевшему от долгого скитания и недоедания, испачканному во все известные грязи, неоднократно желающему видеть придушенным Филипка, свирепому Годзилле.
В поисках испарившегося в неизвестность друга и компаньона, Фаля второй день преодолевал трудности, ниспосланные ему небесами. За каким чертом тут кто-то натоптал круглую, как кольцо, тропинку без единого ответвления на выход? И за каким чертом тут никогда не заканчивающийся лес, но изрядно попиленный то ли обществом дровосеков, то ли бобрами, которые пасутся несметными стадами?!
Пройдя по тропинке раз пятьсот и не найдя грека, Годзилла отправился в лес, который не поверку тоже оказался круглым, как и тропа, потому что выводил не на дальний шум цивилизации, а в точку отправления, к обглоданному малиновому кусту. На пятый выход обглоданы были даже листья, но облегчения это не принесло. Филипок, бестия, куда-то запропастился.
Но как говорили древние: «Все хорошее когда-нибудь заканчивается». Закончился и двухдневный лесной поход Фали, отложив в его непоколебимой сущности твердую догму – «Люби Филипка, как самого себя. И никогда, даже приматывая к его телу посторонние предметы, не отпускай от себя дальше, чем на расстояние вытянутой руки.
Городок, к которому доковылял, а местами дополз грозный Годзилла, встретил его радостным выходным шумом и запахами. Картошкой, пивом и прочими вкусностями, приобретение или отнятие таковых исключалось по причине отсутствия денежной массы и утерянных во время похода сил.
— Дед, дай картошки пожрать. Витамины во мне закончились!
Пожилой мужчина, сидевший на обочине дороги с растопыренным мешком каких-то овощей и древними весами, видно, найденными где-то на раскопках городища, небоязливо и с любопытством оглядел почерневшего Фалю.
— Так она ж сырая, сынок! Обратно плохо выходить будет. Взорвешься!
— А чего вареной нет? Распоясались вы тут, управы на вас нет. Смотрите у меня, я вам устрою Варфоломеевскую ночь. С вареным продуктом только выходить будете. Забудете, что в природе существуют сырые продукты. Воду всю даже в лужах вскипятите!
— Ладно, ладно, клешнями не маши. Никто тебя здесь не боится. Ни я, ни собака моя. Фью..! Правда, Ролик?
Дед присвистнул и тут же из ближайшей канавы поднял мохнатую голову Ролик, видно, боявшийся только одного:что вовремя не дадут сожрать миску супа и посторожить кого-нибудь.
Осмотрев, насколько позволяла высокая трава, голову кавказской овчарки, больше похожую на мамонта, нежели на собаку, Годзилла пустил по немытой щеке скупую мужскую слезу.
— Да не вой ты. Она ж тебя не кусает! На, вон, хлебца укуси. Откуда такой грязный? С делянки, что ли? Всё лес воруете? И когда вас привлекут? Всё уже попилили. Ни грибов, ни зайцев не осталось. Одни просеки только. Ничего, доиграетесь…
— Друга я потерял безвозвратно. Кореша лепшего. А лес я не пилю, хоть и из него вышел. Нечем. То-то я смотрю, что просек понарублено.
— Ну, друган – это святое. На еще хлебца кусни да картофелину возьми. Пусть сырая, но зато своя, без всяческих там добавок иноземных. На чистейшем навозе выращена.
Услышав про удобрение, Годзилла, который от голода уже засунул в себя добрую половину продукта, икнул и аккуратно, чтобы не обидеть хозяина, запустил картофелину в канаву, вызвав тем самым лай и почесывание мохнатого Ролика.
— А где друг потерялся-то? У нас и плутать негде, все тропинки проделанные ведут в Рим, то есть в городок.
— Все да не все. Одна никуда не ведет. Я двое суток изучал. А вот дружок с нее каким-то чудом ушел. Чернявенький такой, с большим носом. Не проходил?
— Знаю эту тропку. Её дикие вальщики специально натоптали. К ним проверка какая, а они напоят чемергесом их и выпустят на тропку эту, якобы к делянке. Вот те и гуляют до умопомрачения. Потом месяц не приезжают. А дружка твоего я видел намедни. Он на площади перед церквушкой стоит, в изоленту замотанный. Эй, эй, куда ты?! Ролик проводит… Эх… убежал, бедолага, по другану заскучал, болезный.
Где находится вокзал, Фаля не думал. Главное, что изолента все еще на Филипке, а значит, с ним и тубус и камень. Поэтому сначала Годзилла планировал разобраться с сохранностью вещей, а потом с тем, как этот чилийский ишак улизнул с тропки, такой же круглой, как и его бестолковая голова. С такими мыслями друг заглядывал во все уголки и дырки, пытаясь найти площадь с церквушкой и Филипком. Последний был обнаружен через час непрерывных поисков. Но ни площади, ни церквушки не было не то что рядом, но и за версту.
— Друган, ну куда ж ты пропал?! – Часовой допрос, но без применения физического воздействия на ранимую душу Филипка, не открыл ни одного секрета, не пролил свет на внезапное исчезновение друга и его появление. Не выдал он ни одной тайны, которые так сильно волновали измотанного, но счастливого Годзиллы.
— Ладно, если не хочешь говорить, то молчи. Ответь только на один вопрос: деньги есть? Вижу, что нет, проел. Андрею Джоновичу позвонить надо, сообщить, что едем мы. Пусть поляну готовит. Я теперь тебя никуда не отпущу. К себе примотаю, а то опять заблудишься. Денег на звонок нет. Но это ничего, я знаю, где немного взять. Стой здесь. Хотя нет. Пошли со мной. Тут недалеко.
Прижав к себе преданного Филипка, Годзилла отправился к невзрачному деревянному зданию, которое приметил еще в тот момент, когда находился в поисках друга. «Кредит, который мы даем вам мигом» — гласила броская надпись на двери практически святого места.
И ведь не смутило ничего девчонку, которая сидела на стуле перед стойкой! Ни потрепанный вид Фали, ни длинноносый грек, стоящий позади, ни липовая бумага – то ли счет-выписка из вытрезвителя, то ли чек на получение гамака из промтоварного магазина.
После недолгих расспросов им выдали купюры ровно на три дня, взяли торжественное обещание принести всё в срок, бумаги и чеки, и в нагрузку сняли золотое кольцо с мизинца Филипка. И отправили восвояси.
Выйдя за порог, Фаля напряг мозг, сосчитал выгоду от одолженных денег и самодовольно объявил греку полученный результат.
— Ну, друган, мы в плюсе, если не считать твоей гайки из технического золота.
— И в каком мы плюсе? Взяли пять, а отдавать десять. Семьсот процентов годовых! Да у любого цыгана в семь раз меньше! И с чего ты взял, что гайка из рандоли? Золотая она. Я обманывал тебя!
— Да? Ну теперь-то ты обманул сам себя. Так. Теперь на почту, нужно шефу позвонить.
— Слушай, Годзилла, — Филипок подошел вплотную к другу, — а чего мы ему звонить будем? Вспомни все наши приключения, что пережить нам пришлось. Что мы получим за это? Поляну с квасом и шашлыком без очереди. А дальше что? Опять пахать на него, как проклятым? Я не хочу.
— И что ты предлагаешь?
— Камень у нас. Предлагаю сдать его кому-нибудь. Деньги наши. И поживем, как кум королю, сват министру. Прикидываешь? Море бабок! Слава! Почет!
— А ты все правильно обдумал? Не по-честному как-то. Он нас поил, кормил, лелеял. А мы ему по мордасам. Он же ждет нас. Он же…
— Всё! Решено! И запомни, Гоздилла: там, где начинаются деньги, кончается дружба. Аксиома!
— Акси… чего?
—       Ома. Пойдем на почту. Позвоню ему и всё скажу, как есть. Здесь мы поступим по-честному с тобой.
Настроение по дороге до отделения почты было веселым, правда, только у Филипка. Фаля же шел нахмурившись и заторможено, прямо как на гильотину. Лишь у здания почтамта он выпрямился, сплюнул в сторону и, указав греку на дверь, улыбнулся.

— Алле! Алле! Андрюха! Ну привет. Как жизня? Ждешь, небось? Камень у нас. Как и положено.
— Какой я тебе Андрюха? Ты что, фуфел тараканий, вообще рамсы попутал? Приедешь, я тебе устрою козью рожу. Где Годзилла? Быстро домой. И камень сюда везите. Живо!
— Да не приедем мы. Надоел ты, убогий. А Годзилла привет шлет тебе, с кисточкой. А камушек мы сами забодаем. И будем в сахаре, то есть в клюкве, то есть в шоколаде! А ты ковыряйся в своей помойке. И помни: если денег нет в кармане, то нечего делать в ресторане. Адьё!
— Филипок! Не клади трубку, придурок! Камень этот – фуфло! Это же специально!
Но он все равно оборвал вызов, так и не дослушав до конца.

ЭПИЛОГ, НО НЕ КОНЦОВКА. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

Проводив взглядом уходившего в темноту Зулю, Эдвард подошел к кирпичному забору и присел на траву, вытянув вперед уставшие ноги. Шум стоял сильный. Праздничный. Но не до такой же степени, чтобы окна бить!
А окна били, причем сопровождалось сие действо вылетом оттуда тяжелых вещей.
Пришлось встать с травы и крадучись, приоткрыв калитку шмыгнуть во двор. Где занять место под окном и внимательно прослушать весь сабантуй.
Голос громкоорущего принадлежал хозяину дома, иногда перебиваемый домочадцами, обслугой и воем кошки, которая видно тоже мимолетно попадала под раздачу:- Наш милый рыжий юнец, находиться дома уже четвертый день, и кровушки нашей он взлакал столько же. И не только у меня, но и у обслуги и наших милейших соседей….
« Силен бродяга.»- усмехнулся Эд и стал прослушивать монолог дальше.
— … Обслуга тоже была хороша. То палец в рот не клади, то ведут себя как задвинутые за угол. Рубахи и прочие одежды постирать не могут, мусор стоит везде, где только можно и где нельзя, кибернетическое чудо, купленное за большие деньги, сломали. Кошку, милое и беззаботное создание, не кормят третий день, мотивируя это отсутствием рыбы в пруду…
« Кошака жаль конечно.»- Добавил про себя Эдвард и чуть вздрогнул от звона выбитого стекла каким то неизвестным предметом.
— Вы поняли меня?! Не потерплю всякой гадости, которая засоряет мой дом, ум и душу! Машенька, следующая для полета в окно, приготовься ты. Почему у меня в доме такой несусветный бардак?! Такое постоянно происходит, когда я отъезжаю на какие-нибудь симпозиумы! Где этот изверг рыжий? Спит? Хорошо, не будите его. Устал, золотко мое, собакам пыль из шерсти выбивать. Завтра поговорю с ним о высоком. Так, ваза – в окно. Рубаху юнца на стул. Ботинок чей? Мой? В окно его! Мусор – в окно. Кошка… пусть пока гуляет. А аппарат этот реактивный я завтра продам или подарю кому-нибудь. Будете опять сушить белье на веревках. Все, разошлись по углам!
«Интересная все-таки позиция у папеньки Воника. И жизнь, наверное, у него от этого не менее интересна, — подумал Эдвард и прижался плотней к стене дома, так как слышал заветы Глеба Егоровича и шум вылетающих из окна неодушевленных предметов. «Ага… Ваза впечаталась в забор с той стороны. Тяжелая, наверно. О, а ботинок полегче, перескочил через ограду. Мусорок в ведре тоже не тяжелый, Газетенки все по улице разлетелись, хорошо хоть ведром не пришиб. Вот и наступила тишина, как и положено в нормальных семьях. Побуянил папа, и тишина. Ну что ж, пойду и я спать. Переварю свою командировку, обдумаю. И все-таки хорошо, что у меня есть друг, а скоро вырастет еще один. А главное тогда то, что ничего не страшно в этих проблемах приходящих. Потому что, когда рядом с тобой крепкое плечо, побороть можно всё. Была бы воля.»
Эдвард отошел от стены, отряхнул свои джинсы и потянулся. Сплюнул и отвел ногу назад, чтобы пнуть лежащее рядом с ним ведро. Но лишь улыбнулся. Он прошёл долгий путь. Терял, находил, снова терял. А сейчас… А сейчас на него из пучка травы рядом с ручкой ведра смотрел рыжий косоглазый лис. Да, да, рыжий косоглазый лис, оттиском выбитый на старинной медали.

Дизельная дрезина, взятая на прокат за все оставшиеся деньги Филипком, скрипя и чихая прибыла на свой конечный пункт. То есть не пойми куда. Но этот состоявшийся факт нисколько не будоражил ни настроения, ни дальнейших планов обоих прохиндеев.Ведь с ними был тубус с лежащим в нем богатством. И оставалось лишь только поменять его на хрустящие купюры. Любого достоинства. Но побольше.
-Ну что мой милый друг? Как мы будем реализовывать наше состояние?- Льстиво спросил Годзилла, пытаясь заглянуть в глаза Филипка, внезапно почувствовавшим себя генералиссимусом. Не меньше.
— Как? Как? Сейчас разберемся. Есть три пути.- Грек похлопал рукой по тубусу.- И мы воспользуемся ими.-
— Сразу тремя?- Заискивающе вопросил Фаля.
— Нет.- Отрезал напарник.- Одним. Слушай. Во первых. Мы можем продать его на аукционе. «Кристи» или «Сотбис». Но… Есть проблема. Наш лот будут очень долго готовить. Потом долго продавать. А потом долго выплачивать деньги.
-Сколько время? А то кушать охота а денег нет.- Сглотнул слюну Годзилла.
— В общем долго. Да и ехать туда надо.
— Значит первый путь отпадает. А второй какой?
— А второй? Учитывая что ты жрать хочешь, впрочем я тоже, сходить в пельменную и поменять его на сосиски.- Засмеялся носатый друг, и увидев кислую мину кореша хлопнул его по плечу.- Да нет! Второй путь другой. Сдадим его контрабандистам. Правда получим меньше. Но все равно.
— Контрабандистам? А чего? Неплохо. Только где ты их в этой дыре найдешь? Они конечно здесь есть. Я в этом уверен. Но только что они контро… Кантро.. Тьфу. А третий? Третий путь?
— А третий самый крайний. Если первые два сорвутся.- важно резюмировал грек.
— Говори! Убогий!- Голодный Фаля стал терять терпение от важности друга.- Говори быстрей! Жрать охота!
Филипок понял что сейчас с него могут стряхнуть лидерские позиции, и выставив вперед руку тихо выложил сокровенное.- Ломбард! Заложим его а выкупать не будем. Вот и все.
— Хорошо.- проговорил голодный Годзилла, и отобрал у Филипка тубус.
На поиски городского ломбарда ушло некоторое время, но они увенчались успехом. Они стояли у самого входа когда планировали немыслимые комбинации. И им на это указал проходящий мимо мужик в засаленном ватнике. Явно не контрабандист. -Ломбард? Да вон он. Видите и вывеска. « И.Файнзильберг и К. Ломбард»
Первый зашел Филипок и сразу же направился к стойке заведения. Где восседала на стуле миловидная девушка. Годзилла шел следом.
— Добрый день- Пропел грек.
— Добрый день- Получил в ответ.
— Скажите пожалуйста что вы принимаете от клиентов в залог? И на какой процент мы можем рассчитывать?
— Принимаем мы все- ответила приемщица.- Золото, серебро….- и так полчаса. Только когда было произнесено драгоценные камни, Филипок подпрыгнул и остановил говорящую.
— Стойте! Стойте! Дальше не надо! Вот у нас драгоценный камень. Фаля! Иди сюда! Дай тубус! Вот видите? Драгоценный камень.- И открыв тубус вывалил на стол перед приемщицей содержимое.- Вот! Только осторожно! Не разбейте! Это алмаз чистой воды!
Девушка отодвинулась от стола и стала похлопывать себя по карманам. Видно в поисках какого-нибудь автомата. Но не найдя его в волнении стала комкать перед собой бумажные листы.
—    Вы не волнуйтесь- С улыбкой проговорил Годзилла. Он не ворованный. Он наш.
— Да я вижу.- смущаясь проговорила приемщица и прокашлявшись закричала.- Илья Арнольдович! Илья Арнольдович! Подойдите сюда! Здесь каких то два су… Сдатчика! Вы очень нужны.
Иду! Иду! И-и-идууу Манюня- Раздался интеллигентный голос, и на свет из соседней комнаты выполз старичок.- Слушаю тебя Манечка. Что случилось?
— Вот Илья Арнольдович! Вот….алмаз. а вот эти два…кекса его сдавать принесли.- Хихикнула приемщица и толкнула стекляшку к старику. Тот посмотрел сквозь очки на нее,потом на Филипка с Годзиллой, и спросил их улыбаясь.- Вы часом не с копей британского Трансвааля?
— Нет!- ответил грек.- Мы с Елкино. Нет. С Палкино. А что случилось?
— Ну ладно. Полицию я вызывать не буду. А вам что то скажу…- Улыбнулся дедушка и закатил часовую историю о смысле жизни.
Через час на крыльцо ломбарда вышли два друга, у одного в руках было белое бутылочное стекло , а у второго тубус. Они немного постояли молча. Потом не сговариваясь вышвырнули от себя этот груз. И поглядев друг на друга улыбнулись.
– Ну что, Филиппок?
– Ну что, Годзилла? Пойдем друган, зарабатывать на хлеб насущный. Не зря говорили мудрые: жадность — она порождает бедность. Ведь верно?
– Истинно, кореш! Порождает. Пойдем судьбу испытывать дальше.
И даже несмотря на жестокие повороты и удары судьбы-злодейки, никто и ничто не могло разлучить этих непонятных и неприемлемых многими двоих друзей. Ведь пройдя самым невообразимым путём через неприятные испытания, они оставили в своих душах и помыслах искру верности и порядочности по отношению к своей дружбе

0

Автор публикации

не в сети 6 дней

corsac

0
Комментарии: 0Публикации: 7Регистрация: 22-09-2017

Добавить комментарий

Войти с помощью: