«Манипулятор», глава 011 (2ая половина)

0
153

Торговый центр в феврале не открылся. О том, что открытие переносится на конец апреля, мы узнали от «монументальной тетки» в последнюю пятницу февраля, когда при-шли к ней справиться о новостях строительства. Отца новость разозлила, я видел его лицо. Внутри меня тоже все кипело и клокотало, я еле сдержал желание обложить эту старую толстую жабу трехэтажным матом. Она уже не выглядела такой значимой и презентабель-ной как раньше. Образ изменился. Перед моими глазами сидела пожилая неумная и чван-ливая баба, ничего не смыслящая в строительстве, а лишь умеющая надуваться важностью и имитировать серьезный знающий вид.

— Сука, блять! – вырвалось у меня, когда мы с отцом покинули ее кабинет и устре-мились длинным коридором прочь. Я ругался про себя и вслух всю дорогу до машины. Только в кабине я чуть успокоился и задышал ровно. Отец сразу же кинулся курить. Впро-чем, я тоже.

— Нам надо решить, мы будем дальше вязаться с этой овцой или нет!? – выпалил я, выудив из хаоса мыслей в голове одну, более-менее разумную. – Давай подумаем хоро-шенько! Еще пока не поздно, можем забрать свой задаток и послать эту дуру нахер!

Я замолк, затянулся, задумался, через паузу продолжил:

— Хотя, столько времени уже угробили на нее и этот центр. Жалко бросать просто так. Это надо будет другой искать, тоже проблема. Ну, что скажешь, па!?

Отец курил, смотрел куда-то вперед, гладил руль, думал.

— Па!? – выпалил я.

— А!? – ответил он так же.

— Ага! – раздраженно продолжил я. – Скажи хоть что-нибудь! Сидишь как истукан.

Отец почесал нос.

— Ну, в принципе… — начал он растянуто. – Оставлять-то жаль. Место хорошее.

— Да, мне тоже нравится, как-то жалко бросать-то, тем более столько уже времени ждали! – протараторил я возбужденно.

Вот и я о том же, — также медленно добавил отец.

Пауза. Оба сидели, думали, уставившись в окна. Второй день как на улице потепле-ло. Несильно, но все же. Температура поднялась до «минус» двенадцати. После морозов за двадцать такая температура казалась, чуть ли не подарком природы.

— Ну, как поступим-то!? – прервал я затянувшееся молчание. – А, па!?

— Да что ты заладил «как, как»!? – встрепенулся отец. – Решим, как. Тут спешка ни к чему. Ты вот постоянно начинаешь нагнетать обстановку, торопишь меня. Что за манера дурацкая!?

Отец бросил раздраженный взгляд в мою сторону.

— Ну, решим, так решим, — буркнул я.

В машине повисла очередная тяжелая пауза. Я докурил, выкинул бычок в окно.

— Поехали домой, — сказал я. – Чего тут сидеть? До второго пришествия что ли?

Отец сделал последнюю затяжку, такую, что аж все лицо собралось вокруг сигарет-ного фильтра морщинами, и отшвырнул бычок в свое окно, завел машину. Через двадцать минут мы были дома и вели разговор уже за ужином.

— Я не знаю…, можно остаться в этом торговом центре, а можно забрать аванс и ис-кать другое место, — произнес я, сидя за кухонным столом и ковыряя яичницу, кусая ржа-ной хлеб и запивая все это сладким черным чаем. С едой, после демарша матери, у нас стало скудно. Если мы приходили с работы достаточно рано, то отец что-нибудь готовил. Получалось очень вкусно, надо сказать. В это время я обычно занимался проводками теку-щих накладных в компьютере. Иногда мы брали по пути домой курицу-гриль. Целую. Со всякими соусами и пивом. Иногда возвращались поздно, и если забывали купить курицу и сильно уставали, то жарили яичницу и ложились спать, чтоб с утра тоже поесть яичницу.

Отец ел молча. Как всегда размеренно и качественно пережевывая пищу. Не то, что я – глотал все быстро крупными кусками, жуя наспех и запивая по-быстрому чаем и через пару минут был готов к работе. Поэтому отец всегда ел дольше. Я садился за стол позже него и все равно заканчивал первым.

— Вот у тебя всегда так, — начал отец, прожевав. – Сначала ты весь загоришься. «Да-вай, давай!» Потом, когда что-то случается, снова «давай, давай», но уже назад. Мечешься постоянно туда-сюда! Нет, чтоб нормально подумать.

— А о чем думать!? – я вытаращился недоуменно на отца. – Я же тебя не заставлял, не принуждал. Мы вместе решили, что, да, будем арендовать отдел в этом торговом цент-ре! А теперь получается – я «давай, давай»!? Интересно ты говоришь!

Я покачал головой и засунул в рот кусок яичницы.

— А вот думать надо сначала! – продолжал он. – А то девять тысяч туда, десять ты-сяч сюда, так на тебя денег не напасешься!

— Каких денег!? – я обомлел. – Ты о чем!? Я сам деньги зарабатываю, я у тебя их не прошу, мы работаем вместе пятьдесят на пятьдесят, в чем проблема-то!? Какие девять тысяч туда, десять сюда!? Если не захотим арендовать отдел, ну, пойдем и заберем обрат-но свои деньги у этой жабы и все! О чем ты говоришь!?

— Таких денег! – отец вцепился в меня взглядом ментора. – Транжиришь деньги направо и налево по своим этим клубам!

— Ааа, вон ты о чем! – я чуть не поперхнулся едой.

— Да, все о том же! – выпалил он.

— Ну, понятно, — я уткнулся в тарелку, от разговора стало противно. – Могу не хо-дить никуда, дома буду сидеть.

— Вот и сиди, — подытожил отец.

— Да куда уж там, «сиди»! – раздался за моей спиной голос матери.

Я слегка вздрогнул. Мать, словно дежурившая за углом в коридоре, вмешалась в разговор сразу, как только запахло жареным, вошла на кухню стремительно.

— Как ты что ли он должен сидеть дома!? – вперилась она злым взглядом в отца, нависнув над ним сидящим со своего невысокого роста. – Чтоб таким же и стал как ты жлобом!? Какие он у тебя деньги берет!? Он сам зарабатывает! Может ему еще у тебя разрешения спрашивать!? Он уже взрослый! Пусть куда хочет, туда и ходит! Нечего ему дома сидеть! А то станет таким как ты! Каждую копейку сидишь, считаешь как куркуль!

Стремительность матери привела отца в замешательство – он перестал жевать. Я продолжал расторопно расправляться с яичницей.

— А ты не слушай его, сынок! – мать отмахнулась от отца и метнула взгляд в мою сторону. – А то так досидишься дома, станешь таким же, будешь сидеть с кислой мордой и забудешь, как улыбаться! Ходи, куда ходишь!

Мать рубила правду, отец был на редкость неулыбчивым и скудным на эмоции че-ловеком. Я почти никогда не видел его смеющимся от души. Отец не умел смеяться. Ши-рокая и одновременно сдержанная улыбка – была максимальной его эмоцией. Она появля-лась на долю секунды и тут же неловко пряталась. Сдержанность в эмоциях проявлялась у отца и в волевом контроле негатива. Но когда сила воли заканчивалась, то наступала раз-рядка. Несколько раз я видел, как гнев буквально разрывал его пополам, перекашивая ли-цо в дикой злобе и тогда, всем, кто попадался на пути отца, я не завидовал. Раза три или около того причиной для гнева становился я в еще школьные годы, тогда отец принимался меня исступленно бить, но всякий раз меня спасала мать, оттаскивая отца прочь и загора-живая меня собой. Бил он сильно, по-настоящему, как взрослого. Я зажимался в углу с го-ловой и ждал матери. Примерно столько же раз при мне мать и отец крупно ссорились. Однажды мать была особенно несдержанна на слова, отец распустил руки. Он крепко от-бил ей почки и что-то повредил, что называется «по-женски». После чего, мать сказала, что если он ее хоть пальцем тронет, то она зарежет отца ночью спящего. Я видел его глаза во время той фразы, они наполнились неподдельным страхом и ужасом. Больше он мать не трогал. Я был абсолютно уверен, что она, не колеблясь, сдержит свое обещание. Отец тоже тогда поверил.

Чем сильнее отец сдерживал в себе эмоции, тем взрывоопаснее они становились. Но почему-то так яростно выплескивался только негатив, позитив же был способен макси-мум на редкую полноценную улыбку.

— Ходи, знакомься, развлекайся! – продолжала мать, размахивая руками и бросая на отца уничтожающие взгляды. – А то не успеешь обернуться, как молодость кончится! А превратиться вот в него ты всегда успеешь!

— Слушай, ты! – встрепенулся отец.

— Ты мне не тычь!!! – взвилась мать, словно дождалась нужной реакции. – Понял!!? Ты мне никто!! И я буду говорить то, что сама захочу!

Отец сидел, молчал, играл желваками.

— Можешь сцеплять свои зубы! – мать смотрела на проявление ненависти отца с не-скрываемым удовольствием. — Хоть обскрипись ими, мне на тебя насрать, куркуль чертов!

Она резко повернулась к холодильнику, открыла его, поковырялась там, хлопнула громко дверью и, уже выходя из кухни, бросила:

— Вот жрешь яичницу и хорошо! Вот и жри! Так тебе и надо, жлоб!

Я молча пил чай, волосы тихо шевелились на голове. Семейный кризис грозился перерасти во что-то большее. Отец принялся жевать, задумчиво и медленнее обычного.

— Ладно, — произнес я, когда гнетущее молчание стало невыносимо. – Давай решим все-таки, что будем делать с торговым центром. Если оставляем все как есть, то оставля-ем. Если нет, то забираем деньги и ищем другую торговую площадь. Как решишь, так и сделаем. Меня устраивают оба варианта. Обидно, конечно, если уйдем, потраченное вре-мя, но… В общем, давай решать!

— Да что там решать, — выдавил из себя отец, закинув ногу на ногу и начав ей нервно дрыгать. – Надо оставаться и все. Другое такое место мы не найдем по такой цене, а ме-таться с места на место не лучшее дело.

— Ну, все, значит, остаемся, — хлопнул я ладонью негромко по столу. – Я тоже так считаю, надо остаться и попробовать. Глупо будет, ждали столько времени и бросили на полдороге. А вдруг, там торговля хорошая будет. В общем, остаемся!

— Остаемся, — сказал нервно отец, явно думая о выходке матери.

Я допил чай и вышел из кухни, меня ждал компьютер.

 

Весна началась с понедельника. С ней пришел и очередной «сезон» на синьку. Мы изменили в тот год принцип ее завоза на склад. Не стали заказывать все разом, а решили завезти в два приема – пятьсот упаковок в марте, а в апреле, глядя на динамику продаж, остальное. Вдобавок весна обнажила все недостатки нашего склада. Крыша в нескольких местах протекла, а в низине у ворот собралась талая вода. Каждую ночь она замерзала, и по утрам, пока ночные температуры устойчиво не перевалили за ноль, мы вынуждены бы-ли выдалбливать нижние края ворот изо льда. Полчаса минимум. Лом и вперед. И так до конца марта.

Продажи после унылого февраля резко пошли вверх, работать стало интереснее. «Меркурий» и «Пересвет» принялись поедать бартерный товар так, что нам вновь стало его не хватать. И снова выхода виделось два.

Первый, подключить новых оптовиков к бартерной схеме. В пределах города тако-вых практически не осталось. Я все время мысленно возвращался к «Родному краю». Эта фирма продолжала показывать удивительные темпы роста, ее словно интенсивно накачи-вали деньгами. «Сейчас как раз сезон синьки начался, нужно будет насесть на «Родной край» и продавить уже его», — подумал я.

Второй, тоже избитый – найти нового производителя ликвидного товара. Таких производителей уже не осталось, а раскручивать собственными усилиями неизвестный то-вар я не горел желанием. Можно было еще попробовать оторвать производителя у другого оптовика. Рискованно. Мы были почти самыми мелкими из оптовиков, и любая торговая война нам была не по силам. Вариант отпадал.

Мысли крутились в голове постоянно, но решение не приходило. Снова требова-лось  что-то нестандартное. Вдобавок Сеня в «Меркурии», почувствовав вкус денег, разо-шелся не на шутку.

— Ты, давай, предлагай! – сказал он возбужденно, когда в очередной раз пожаловал к нему с визитом я. – Что там у тебя еще есть, что можешь возить!?

Я стоял посреди кабинета. Сеня, сидя за своим рабочим столом, высунув от вожде-ления язык, торопливо оформлял мою накладную на разгрузку. Что ему было ответить? Я назвал несколько групп товаров средней ликвидности, которые мог поставлять кто угод-но. Сеня поморщился, я тоже, видя его реакцию.

— Ладно! Мы, знаешь, как сделаем!? – Сеня поджал губу, побарабанил пальцами, раздумывая. – Ты вот сейчас разгрузишься и зайди ко мне, а я за это время тебе накидаю цены и ассортимент по этим группам. Ты и заберешь все сразу, лады!?

Сеня, улыбаясь, развел руки в стороны. Я согласился и вышел из кабинета. Наша «газель» уже стояла у склада. Я подошел в момент, когда отец только-только собирался поставить первую коробку на ленту транспортера.

— Давай, подавай, только не наваливай много на ленту! – прокричал снизу кладов-щик, нажал кнопку, транспортер заработал.

— Давай, я покидаю, — оттеснил я отца и принялся сам ставить коробки на ленту.

Подошел из курилки грузчик. Посмотрел вопросительно на меня, на курящего в двух шагах отца и неуверенно потянулся за коробкой.

— Ты один? – спросил я его.

— Не, там еще есть, — буркнул грузчик.

— Позови одного. Как раз вдвоем тут нормально будет, один подает из кузова, вто-рой на ленту, — сказал я, продолжая работать.

— Пеее-тяяя!!! – заорал грузчик в сторону курилки.

— На, — сунул я ему в руки коробку, отошел в сторону. – Подавай.

Со стороны курилки стеснительной походкой шел второй грузчик. Низкорослый в рабочей сильно изношенной одежде и такой же затрепанной кепке. Куртка, рубашка и штаны на нем явно были великоваты. Штанины сползли на каблуки и впитали до колена влагу мартовского снега. Куртка плечевыми рантами свисала до середины предплечья, беззубая молния уже давно не застегивалась. Рукава рубашки красными манжетами тор-чали из-под куртки на всю ладонь. Грузчик брел к транспортеру, бросал тревожные взгля-ды, постоянно приподнимал на голове кепку и, вжимал локти в пояс, подтягивая так шта-ны. Лицо, испещренное множеством глубоких морщин, пытливый взгляд обмануть не могло – грузчик был не так стар, как выглядел. Все грузчики выглядят хуже своих лет, тя-желый физический труд старит быстро. Молодой и полный сил организм перемены к ста-рости не замечает. За тридцать он начинает заметно сдавать, а за сорок – всё, почти шес-тидесятилетний старик. Грузчик выглядел на все семьдесят пять. «Около пятидесяти», — решил я. Тот приближался. «Лицо какое-то знакомое очень. Петя, Петя, Петя, никак не вспомню», — вертелась в голове мысль. Подойдя, грузчик заробел еще больше.

— Саня, Саня, что, что делать? Работаешь, кидаешь уже? Товар пришел? Химия, да? Давай, давай, помогу. Мне, мне давай. Ага, сюда, да, давай. Опа, ага, взял, давай, ага. О, какая, — вдруг как прорвало грузчика. Слова кашей полились из него, перемешиваясь по смыслу в случайном порядке, толкаясь, сбивая друг друга, как люди при большой давке в толпе. Говорил он крайне невнятно, булькал словами, зажевывая их окончания. Мне стои-ло огромных трудов разобрать отдельные слова, о восприятии смысла речь и не шла. Свою бесконтрольную речь Петя сопровождал произвольными ужимками, пожиманием плеч, частым приподниманием кепки над головой и обратным ее водружением. Хаос. Сплошной хаос во всем. В движениях, в речи.

Вспомнил! Я вспомнил. Это был Петя «Радио». В памяти воскрес эпизод пяти или шестилетней давности – мы с отцом в «Меркурии» выгружаем из «двойки» очередные пятнадцать ящиков пива, которые носит в склад именно Петя. Он так же болтает без умол-ка, жуя поток слов. И одет не смотря на середину лета, кажется, Петя так же – рубашка и штаны, нет только куртки. На затылке та же кепка, которую он бесконечное количество раз от смущения снимает и надевает. И из глубины склада доносится веселый крик кла-довщика: «Петя, ты как радио, только тебя не выключишь!»

Я всматривался в лицо Пети, подававшего коробки на ленту, и не замечал отпечат-ка времени. Казалось, он всегда был таким старым. Даже подумалось странное, что Петя родился уже таким старым, ему выдали в роддоме кепку и направили в «Меркурий» груз-чиком. Личность его производила неоднозначное впечатление. По всем социальным кри-териям Петя являлся неудачником. Низкий, невзрачный, необразованный, с трудом гово-рящий. Сплошные минусы. Но они так странно уравновешивались другими чертами Пети, что у меня не возникало желания думать о нем пренебрежительно или плохо. Я видел Пе-тю в работе. Он всегда трудился честно, никогда не отлынивал. Приходил на разгрузку очередной машины сразу, как только звали, и уходил последним. Петя был крайне отзыв-чив. Если его что-то просили, он исполнял не думая, а после спрашивал, не требуется ли еще его помощь. Петя ничего не требовал, ничем не возмущался, он просто трудился, как мог. Странно. Я отчетливо понимал, что Петя будет трудиться грузчиком в «Меркурии» до последнего своего дня. В нем было то, что я понимал, но не принимал. То, от чего я бе-жал в своей жизни всеми силами. Жизненной определенности на многие годы вперед. В таком выборе было что-то страшное. Большинство людей страшится выбора и неясности, я же сторонился определенности. Она как приговор, жизнь твоя расписана и известна до самой смерти. Без права и шанса на чудо. Страшная перспектива. Петя не ждал чуда, не боролся за его появление. Что это – смирение или бессилие?

— Все, все, да. Последняя, ага, последнюю кинул. Все, фух, нормально. Разгрузили, все, нормально. Покидали, ага, принимают пусть. Принимайте, ага. Много коробок. Нор-мально все. Разгрузили, ага, — бульканье Пети вывело меня из раздумий. Разгрузка закон-чилась. Я пошел вниз в склад сдавать товар и через десять минут вернулся.

— Сейчас, подожди, схожу к Сене, — сказал я отцу, курившему около машины. – Он там обещал мне цены дать на другой товар, может быть, будем ему поставлять.

Отец кивнул. Минут через пять я вернулся.

— Дал мне Сеня бумажки по другим товарам! – выпалил я, запрыгивая в кабину. – Дома посмотрим, что к чему, а завтра обзвоним всех. Цены узнаем, посчитаем, прикинем. С товаром, вот, у нас беда, и так лишнего бартерного товара нет, а тут еще Сеня с таким предложением. Но отказываться нельзя! Будем выкручиваться.

— Как мы будем выкручиваться? – уставился на меня удивленно отец. – Ты смотри, сейчас там наобещаешь ему с три короба, а потом не получится.

— Получится! – возбужденно возразил я. – Сейчас как раз сезон синьки начался, товар пока пару месяцев будет, а там, глядишь, и еще какой товар найдем! Может, тот же «Люксхим», наконец, разродится на новый товар. Козлы, обещают уже целый год. Ну, ладно. Выкрутимся, да, папаня!?

— Да, — бодро с улыбкой кивнул отец. – Куда теперь?

— На рынок теперь! – развел я руками. – Выручку снимем и все, домой.

Через полчаса тряски по тающим городским дорогам мы были на месте. 17:45, отец пошел к киоскам. Я остался в машине, сидя в углу, обмяк и закрыл глаза, задремал, устал очень. Отца, любителя поболтать на пустопорожние темы, я не ждал обратно скоро.

— Уснул!? – бросил отец бодрым голосом, через двадцать минут забираясь в кабину.

— Угу, — буркнул я, не открывая глаз.

— Поболтали с Надеждой Петровной! – сказал отец с довольным выражением лица, завел машину. – Полина, вот чухонка!

Кабина завибрировала от ожившего двигателя, выведя меня из дремы, я сел прямо.

— Ну что, домой!? – весело сказал отец.

— Ну да, — произнес я вяло.

— Что-то ты невеселый прям такой!? – все улыбался отец. – Али не выспался!?

— Есть хочется, желудок болит, — произнес я вяло.

— Желудок, это плохо, — помрачнел отец. – Сейчас дома супчика поешь.

Мы поехали.

— Поем, конечно, — промямлил я, поджимая пальцами болевший желудок.

Я раньше не понимал, почему с гастритом или язвой желудка в армию не брали. А получив проблемы с желудком, все сразу уяснил. Трудновыносимые постоянные боли в одной точке оказались столь неприятны, что я не мог думать ни о чем другом. Все мысли забирали эти боли. Они затмевали все и хуже того, забирали силы – сначала моральные, а через них и физические. Боли порождали раздражение от бессилия немедленно их прекра-тить, разве что только лекарствами.

Мы доехали до стоянки и прошли полдороги до дома в полном молчании.

— Сильно болит? – прервал молчание отец.

— Так… нормально, — через раздражение выдавил я, чувствуя, как меня мутит.

Мать, едва открыв после звонка дверь, демонстративно ушла в дальнюю комнату. Мы с отцом разделись, помыли руки, пошли есть. Днем раньше отец сварил отличный ку-риный суп. Он хорошо готовил, я же в этом деле был совсем безрукий. Что-то простое вроде яичницы – было потолком моих поварских умений. В семье с последней руганью произошли изменения – отец с матерью разошлись жить по разным комнатам. Отец ос-тался в солнечной комнате с балконом. Мать перешла в бывшую детскую напротив. Шкаф, кровать, трюмо – вся мебель, что была в той полупустой комнате. Единственный телевизор, старый с подсевшим кинескопом, остался в комнате отца. Во время нашего отсутствия мать целыми днями напролет сидела в комнате отца и смотрела его. Вечером с нашим возвращением мать, ворча, уходила к себе и ворочалась на скрипящей кровати до полуночи, пока не засыпала.

Я жил в зале. Линия раздела пролегла даже через холодильник. Мать стала хранить продукты и питаться отдельно. Мы же теперь убирались в квартире, стирали и готовили себе сами. Мать демонстративно с нами не общалась, заговаривая лишь по нужде. Я недо-умевал, но принимал все как есть. Мне хотелось, чтоб в семье, наконец, закончились пос-тоянные ссоры и дрязги, пусть даже таким образом.

Меня мутило. Суп застрял где-то посреди груди и никак не хотел уходить вниз. На-чалась изжога. Я некоторое время терпел, сидя за компьютером и занимаясь текущими бу-магами. Через час, когда тяжесть чуть уменьшилась, я выпил сироп, но меня замутило сильнее. Назавтра предстоял очередной трудный день, отец лег спать пораньше. Из комна-ты матери тоже не доносилось ни звука. Я ворочался в кровати, мучительная изжога и подступавший к горлу ком не давали мне заснуть. Я тихонько прошел в туалет, меня тут же вывернуло наизнанку. Боль и тяжесть отступили, сразу стало легче. Я отдышался, до-плелся до кровати, обессилено лег на нее и уснул.

0

Автор публикации

не в сети 12 месяцев

Dima.Sandmann

10
Россия. Город: Москва
Комментарии: 0Публикации: 94Регистрация: 06-11-2017

Добавить комментарий

Войти с помощью: